Александр Сергеевич

Пушкин

Выстрел

The Shot

Translated by T. Keane
Alignment and Amendments © Doppeltext 2012

TITLE PAGE

ВЫСТРЕЛ

COLOPHON

Стре­ля­лись мы.
Ба­ра­тын­ский.
Я поклял­ся застре­лить его по пра­ву ду­эли
(за ним остал­ся еще мой вы­стрел).
Ве­чер на би­вуа­ке.

I

Мы сто­я­ли в ме­стеч­ке ***. Жизнь ар­мейско­го офи­це­ра из­вест­на.
Утром уче­нье, ма­неж; обед у пол­ко­во­го ко­манди­ра или в жи­довском трак­ти­ре; ве­че­ром пунш и кар­ты.
В *** не было ни од­но­го откры­то­го дома, ни од­ной не­ве­сты;
мы со­би­ра­лись друг у дру­га, где, кро­ме своих мун­ди­ров, не ви­да­ли ни­че­го.
Один толь­ко че­ло­век при­над­ле­жал на­ше­му об­ще­ству, не бу­ду­чи во­ен­ным. Ему было око­ло трид­ца­ти пяти лет, и мы за то по­чи­та­ли его ста­ри­ком.
Опыт­ность да­ва­ла ему перед нами мно­гие пре­иму­ще­ства; к тому же его обык­но­вен­ная угрю­мость,
кру­той нрав и злой язык име­ли силь­ное влия­ние на мо­ло­дые наши умы.
Ка­кая-то та­инствен­ность окру­жа­ла его судь­бу; он ка­зал­ся рус­ским, а но­сил ино­стран­ное имя.
Не­когда он слу­жил в гу­са­рах, и даже счаст­ли­во;
ни­кто не знал при­чи­ны, по­бу­див­шей его вый­ти в от­став­ку и по­се­лить­ся в бед­ном ме­стеч­ке,
где жил он вме­сте и бед­но и рас­то­чи­тель­но: хо­дил веч­но пеш­ком,
в из­но­шен­ном чер­ном сер­ту­ке, а дер­жал откры­тый стол для всех офи­це­ров на­ше­го пол­ка.
Прав­да, обед его со­сто­ял из двух или трех блюд, изго­тов­лен­ных от­став­ным сол­да­том, но шам­панское ли­лось при­том ре­кою.
Ни­кто не знал ни его со­сто­я­ния, ни его до­хо­дов, и ни­кто не осме­ли­вал­ся о том его спра­ши­вать.
У него во­ди­лись кни­ги, большею ча­стию во­ен­ные, да ро­ма­ны.
Он охот­но да­вал их чи­тать, ни­когда не тре­буя их на­зад; зато ни­когда не воз­вра­щал хо­зя­и­ну кни­ги, им за­ня­той.
Глав­ное упраж­не­ние его со­сто­я­ло в стрель­бе из пи­сто­ле­та. Сте­ны его ком­на­ты были все ис­то­че­ны пу­ля­ми, все в сква­жи­нах, как соты пче­ли­ные.
Бо­га­тое со­бра­ние пи­сто­ле­тов было единствен­ной рос­ко­шью бед­ной ма­занки, где он жил.
Ис­кус­ство, до ко­е­го до­стиг он, было неимо­вер­но, и если б он вы­звал­ся пу­лей сбить гру­шу с фу­раж­ки кого б то ни было,
ни­кто б в на­шем пол­ку не усумнил­ся подста­вить ему сво­ей го­ло­вы.
Раз­го­вор меж­ду нами ка­сал­ся ча­сто поедин­ков; Силь­вио (так на­зо­ву его) ни­когда в него не вме­ши­вал­ся.
На во­прос, слу­ча­лось ли ему драть­ся, от­ве­чал он сухо, что слу­ча­лось, но в по­дроб­но­сти не вхо­дил,
и вид­но было, что та­ковые во­про­сы были ему не­при­ят­ны.
Мы по­ла­га­ли, что на со­ве­сти его ле­жа­ла ка­кая-ни­будь не­счаст­ная жерт­ва его ужас­но­го ис­кус­ства.
Впро­чем, нам и в го­ло­ву не при­хо­ди­ло подо­зре­вать в нем что-ни­будь по­хо­жее на ро­бость.
Есть люди, коих одна на­руж­ность уда­ля­ет та­ковые подо­зре­ния. Не­ча­ян­ный слу­чай всех нас изу­мил.
Од­на­жды че­ло­век де­сять на­ших офи­це­ров обе­да­ли у Силь­вио.
Пили по-обык­но­вен­но­му, то есть очень много; по­сле обе­да ста­ли мы уго­ва­ри­вать хо­зя­и­на про­ме­тать нам банк.
Дол­го он отка­зы­вал­ся, ибо ни­когда по­чти не иг­рал; на­ко­нец ве­лел по­дать кар­ты, вы­сы­пал на стол пол­сот­ни чер­вон­цев и сел ме­тать.
Мы окру­жи­ли его, и игра за­вя­за­лась. Силь­вио имел обык­но­ве­ние за иг­рою хра­нить со­вер­шен­ное мол­ча­ние, ни­когда не спо­рил и не объ­яс­нял­ся.
Если понтёру слу­ча­лось об­счи­тать­ся, то он тот­час или до­пла­чи­вал до­сталь­ное, или за­пи­сы­вал лиш­нее.
Мы уж это зна­ли и не ме­ша­ли ему хо­зяй­ни­чать по-сво­е­му; но меж­ду нами на­хо­дил­ся офи­цер, не­дав­но к нам пере­ве­ден­ный.
Он, иг­рая тут же, в рас­се­ян­но­сти за­гнул лиш­ний угол. Силь­вио взял мел и урав­нял счет по сво­е­му обык­но­ве­нию.
Офи­цер, ду­мая, что он ошиб­ся, пу­стил­ся в объ­яс­не­ния. Силь­вио мол­ча про­дол­жал ме­тать.
Офи­цер, по­те­ряв тер­пе­ние, взял щет­ку и стер то, что ка­за­лось ему напрас­но за­пи­сан­ным. Силь­вио взял мел и за­пи­сал сно­ва.
Офи­цер, раз­го­ря­чен­ный ви­ном, иг­рою и сме­хом то­ва­ри­щей, по­чел себя же­сто­ко оби­жен­ным
и, в бе­шен­стве схва­тив со сто­ла мед­ный шан­дал, пу­стил его в Силь­вио, ко­то­рый едва успел от­кло­нить­ся от уда­ра.
Мы сму­ти­лись. Силь­вио встал, по­блед­нев от зло­сти, и с свер­каю­щи­ми гла­за­ми ска­зал:
«Ми­ло­сти­вый го­су­дарь, из­вольте вый­ти, и благо­да­ри­те бога, что это слу­чи­лось у меня в доме».
Мы не со­мне­ва­лись в по­след­стви­ях и по­ла­га­ли но­во­го то­ва­ри­ща уже уби­тым.
Офи­цер вы­шел вон, ска­зав, что за оби­ду го­тов от­ве­чать, как бу­дет угод­но госпо­ди­ну банко­ме­ту.
Игра про­дол­жа­лась еще несколь­ко ми­нут; но, чув­ствуя, что хо­зя­и­ну было не до игры,
мы от­ста­ли один за дру­гим и раз­бре­лись по квар­ти­рам, толкуя о ско­рой ва­кан­ции.
На дру­гой день в ма­не­же мы спра­ши­ва­ли уже, жив ли еще бед­ный по­ру­чик, как сам он явил­ся меж­ду нами;
мы сде­ла­ли ему тот же во­прос. Он от­ве­чал, что об Силь­вио не имел он еще ни­ка­ко­го из­ве­стия. Это нас уди­ви­ло.
Мы по­шли к Силь­вио и на­шли его на дво­ре, са­жа­ю­ще­го пулю на пулю в туза, при­кле­ен­но­го к во­ро­там.
Он при­нял нас по-обык­но­вен­но­му, ни сло­ва не го­во­ря о вче­раш­нем проис­ше­ствии.
Про­шло три дня, по­ру­чик был еще жив. Мы с удив­ле­ни­ем спра­ши­ва­ли: неу­же­ли Силь­вио не бу­дет драть­ся?
Силь­вио не драл­ся. Он до­воль­ство­вал­ся очень лег­ким объ­яс­не­ни­ем и по­ми­рил­ся.
Это было чрез­вы­чай­но по­вре­ди­ло ему во мне­нии мо­ло­де­жи. Недо­ста­ток сме­ло­сти ме­нее всего из­ви­ня­ет­ся мо­ло­ды­ми людь­ми,
ко­то­рые в хра­бро­сти обык­но­вен­но ви­дят верх че­ло­ве­че­ских до­сто­инств и из­ви­не­ние все­воз­мож­ных по­ро­ков.
Од­на­ко ж мало-по­ма­лу все было за­бы­то, и Силь­вио сно­ва при­об­рел преж­нее свое влия­ние.
Один я не мог уже к нему при­бли­зить­ся.
Имея от при­ро­ды ро­ма­ни­че­ское во­об­ра­же­ние, я всех силь­нее преж­де сего был при­вя­зан к че­ло­ве­ку,
ко­е­го жизнь была за­гад­кою и ко­то­рый ка­зал­ся мне ге­роем та­инствен­ной ка­кой-то по­ве­сти.
Он лю­бил меня; по крайней мере со мной од­ним остав­лял обык­но­вен­ное свое рез­кое зло­ре­чие и го­во­рил о разных пред­ме­тах с про­сто­ду­ши­ем и необык­но­вен­ною при­ят­но­стию.
Но по­сле не­счастно­го ве­че­ра мысль, что честь его была за­ма­ра­на и не омы­та по его соб­ствен­ной вине,
эта мысль меня не по­ки­да­ла и ме­ша­ла мне об­хо­дить­ся с ним по-преж­не­му; мне было со­вест­но на него гля­деть.
Силь­вио был слиш­ком умен и опы­тен, что­бы это­го не за­ме­тить и не уга­ды­вать тому при­чи­ны.
Ка­за­лось, это огор­ча­ло его; по крайней мере я за­ме­тил раза два в нем же­ла­ние со мною объ­яс­нить­ся;
но я из­бе­гал та­ких слу­ча­ев, и Силь­вио от меня от­сту­пил­ся.
С тех пор ви­дал­ся я с ним толь­ко при то­ва­ри­щах, и преж­ние откро­вен­ные раз­го­во­ры наши пре­кра­ти­лись.
Рас­се­ян­ные жи­те­ли сто­ли­цы не име­ют по­ня­тия о мно­гих впе­чат­ле­ни­ях, столь из­вест­ных жи­те­лям де­ре­вень или го­род­ков,
напри­мер об ожи­да­нии по­что­во­го дня: во втор­ник и пят­ни­цу пол­ко­вая наша кан­це­ля­рия бы­ва­ла пол­на офи­це­ра­ми:
кто ждал де­нег, кто пись­ма, кто га­зет.
Па­ке­ты обык­но­вен­но тут же рас­пе­ча­ты­ва­лись, но­во­сти со­об­ща­лись, и кан­це­ля­рия пред­став­ля­ла кар­ти­ну са­мую ожив­лен­ную.
Силь­вио по­лу­чал пись­ма, ад­ре­со­ван­ные в наш полк, и обык­но­вен­но тут же на­хо­дил­ся.
Од­на­жды по­да­ли ему па­кет, с ко­то­ро­го он со­рвал пе­чать с ви­дом ве­ли­чайше­го не­тер­пе­ния.
Про­бе­гая пись­мо, гла­за его сверка­ли. Офи­це­ры, каж­дый за­ня­тый свои­ми пись­ма­ми, ни­че­го не за­ме­ти­ли.
«Госпо­да, — ска­зал им Силь­вио, — об­сто­я­тель­ства тре­бу­ют не­медлен­но­го мо­е­го от­сут­ствия;
еду сего­дня в ночь; на­де­юсь, что вы не отка­же­тесь ото­бе­дать у меня в по­след­ний раз.
Я жду и вас, — про­дол­жал он, обра­тив­шись ко мне, — жду не­пре­мен­но».
С сим сло­вом он по­спеш­но вы­шел; а мы, со­гла­сясь со­еди­нить­ся у Силь­вио, разо­шлись каж­дый в свою сто­ро­ну.
Я при­шел к Силь­вио в на­зна­чен­ное вре­мя и на­шел у него по­чти весь полк.
Все его до­бро было уже уло­же­но; оста­ва­лись одни го­лые, про­стре­лен­ные сте­ны.
Мы сели за стол; хо­зя­ин был чрез­вы­чай­но в духе, и ско­ро ве­се­лость его со­де­ла­лась об­щею;
проб­ки хло­па­ли по­ми­нут­но, ста­ка­ны пе­ни­лись и ши­пе­ли бес­пре­стан­но,
и мы со все­воз­мож­ным усер­ди­ем же­ла­ли отъ­ез­жа­ю­ще­му до­бро­го пути и вся­ко­го бла­га.
Вста­ли из-за сто­ла уже позд­но ве­че­ром.
При раз­бо­ре фу­ра­жек Силь­вио, со все­ми про­ща­ясь, взял меня за руку и оста­но­вил в ту са­мую ми­ну­ту, как со­би­рал­ся я вый­ти.
«Мне нуж­но с вами по­го­во­рить», — ска­зал он тихо.
Я остал­ся.
Го­сти ушли; мы оста­лись вдво­ем, сели друг про­ти­ву дру­га и мол­ча за­ку­ри­ли труб­ки.
Силь­вио был оза­бо­чен; не было уже и сле­дов его су­до­рож­ной ве­се­ло­сти.
Мрач­ная блед­ность, свер­каю­щие гла­за и гу­стой дым, вы­хо­дя­щий изо рту, при­да­ва­ли ему вид на­сто­я­ще­го дья­во­ла.
Про­шло несколь­ко ми­нут, и Силь­вио пре­рвал мол­ча­ние.
— Мо­жет быть, мы ни­когда больше не уви­дим­ся, — ска­зал он мне, — перед раз­лу­кой я хо­тел с вами объ­яс­нить­ся.
Вы мог­ли за­ме­тить, что я мало ува­жаю по­сто­роннее мне­ние; но я вас лю­блю,
и чув­ствую: мне было бы тя­гост­но оста­вить в ва­шем уме не­спра­ведли­вое впе­чат­ле­ние.
Он оста­но­вил­ся и стал на­би­вать вы­го­рев­шую свою труб­ку; я мол­чал, по­ту­пя гла­за.
— Вам было стран­но, — про­дол­жал он, — что я не тре­бо­вал удовле­тво­ре­ния от это­го пья­но­го су­ма­сбро­да Р***.
Вы со­гла­си­тесь, что, имея пра­во вы­брать ору­жие, жизнь его была в моих ру­ках,
а моя по­чти без­опас­на: я мог бы при­пи­сать уме­рен­ность мою од­но­му ве­ли­ко­ду­шию, но не хочу лгать.
Если б я мог на­ка­зать Р***, не под­вер­гая во­все моей жиз­ни, то я б ни за что не про­стил его.
Я смот­рел на Силь­вио с изум­ле­ни­ем. Та­ко­вое при­зна­ние со­вер­шен­но сму­ти­ло меня. Силь­вио про­дол­жал.
— Так точ­но: я не имею пра­ва под­вер­гать себя смер­ти. Шесть лет тому на­зад я по­лу­чил по­ще­чи­ну, и враг мой еще жив.
Лю­бо­пыт­ство мое силь­но было воз­бу­жде­но.
— Вы с ним не дра­лись? — спро­сил я. — Об­сто­я­тель­ства, вер­но, вас раз­лу­чи­ли?
— Я с ним драл­ся, — от­ве­чал Силь­вио, — и вот па­мят­ник на­ше­го поедин­ка.
Силь­вио встал и вы­нул из карто­на крас­ную шап­ку с зо­ло­тою ки­стью, с га­лу­ном (то, что фран­цу­зы на­зы­ва­ют bonnet de police);
он ее на­дел; она была про­стре­ле­на на вер­шок ото лба.
— Вы зна­е­те, — про­дол­жал Силь­вио, — что я слу­жил в *** гу­сар­ском пол­ку.
Ха­рак­тер мой вам из­ве­стен: я при­вык пер­вен­ство­вать, но смо­ло­ду это было во мне стра­стию.
В наше вре­мя буй­ство было в моде: я был пер­вым бу­я­ном по ар­мии.
Мы хва­ста­лись пьян­ством: я пере­пил слав­но­го Бур­цо­ва, вос­пе­то­го Де­ни­сом Да­вы­до­вым.
Ду­эли в на­шем пол­ку слу­ча­лись по­ми­нут­но: я на всех бы­вал или сви­де­телем, или дей­ству­ю­щим лицом.
То­ва­ри­щи меня обо­жа­ли, а пол­ковые ко­манди­ры, по­ми­нут­но сме­ня­е­мые, смот­ре­ли на меня, как на необ­хо­ди­мое зло.
Я спо­кой­но (или бес­по­кой­но) на­сла­ждал­ся моею сла­вою, как опре­де­лил­ся к нам мо­ло­дой че­ло­век бо­га­той и знат­ной фа­ми­лии (не хочу на­звать его).
От­ро­ду не встре­чал счаст­лив­ца столь бли­ста­тель­но­го! Во­об­ра­зи­те себе мо­ло­дость, ум, кра­со­ту, ве­се­лость са­мую бе­ше­ную, хра­брость са­мую бес­печ­ную,
гром­кое имя, день­ги, ко­то­рым не знал он сче­та и ко­то­рые ни­когда у него не пере­во­ди­лись, и пред­ставь­те себе, ка­кое дей­ствие дол­жен был он произ­ве­сти меж­ду нами.
Пер­вен­ство мое по­ко­ле­ба­лось. Обо­льщен­ный моею сла­вою, он стал было ис­кать мо­е­го дру­же­ства; но я при­нял его хо­лод­но, и он безо вся­ко­го со­жа­ле­ния от меня уда­лил­ся.
Я его воз­не­на­ви­дел. Успе­хи его в пол­ку и в об­ще­стве жен­щин при­во­ди­ли меня в со­вер­шен­ное от­ча­я­ние.
Я стал ис­кать с ним ссо­ры; на эпи­грам­мы мои от­ве­чал он эпи­грам­ма­ми, ко­то­рые все­гда ка­за­лись мне
неожи­дан­нее и острее моих и ко­то­рые, ко­неч­но, не в при­мер были ве­се­лее: он шу­тил, а я злоб­ство­вал.
На­ко­нец од­на­жды на бале у поль­ско­го по­ме­щи­ка, видя его пред­ме­том вни­ма­ния всех дам,
и осо­бен­но самой хо­зяй­ки, быв­шей со мною в свя­зи, я ска­зал ему на ухо ка­кую-то пло­с­кую гру­бость.
Он вспых­нул и дал мне по­ще­чи­ну. Мы бро­си­лись к саб­лям; дамы по­па­да­ли в об­мо­рок; нас рас­та­щи­ли, и в ту же ночь поеха­ли мы драть­ся.
Это было на рассве­те. Я сто­ял на на­зна­чен­ном ме­сте с мо­и­ми тре­мя се­кун­дан­та­ми.
С неизъ­яс­ни­мым не­тер­пе­ни­ем ожи­дал я мо­е­го про­тив­ни­ка. Ве­сен­нее солн­це взо­шло, и жар уже на­спе­вал.
Я уви­дел его из­да­ли. Он шел пеш­ком, с мун­ди­ром на саб­ле, со­про­во­жда­е­мый од­ним се­кун­дан­том. Мы по­шли к нему на­встре­чу.
Он при­бли­жил­ся, дер­жа фу­раж­ку, на­пол­нен­ную че­реш­ня­ми. Се­кун­дан­ты от­ме­ри­ли нам две­на­дцать ша­гов.
Мне долж­но было стре­лять пер­во­му: но вол­не­ние зло­бы во мне было столь силь­но, что я не по­на­де­ял­ся на вер­ность руки и,
что­бы дать себе вре­мя остыть, усту­пал ему пер­вый вы­стрел; про­тив­ник мой не со­гла­шал­ся.
По­ло­жи­ли бро­сить жре­бий: пер­вый ну­мер до­стал­ся ему, веч­но­му лю­бим­цу сча­стия.
Он при­це­лил­ся и про­стре­лил мне фу­раж­ку. Оче­редь была за мною.
Жизнь его на­ко­нец была в моих ру­ках; я гля­дел на него жад­но, ста­ра­ясь уло­вить хотя одну тень бес­по­кой­ства…
Он сто­ял под пи­сто­ле­том, вы­би­рая из фу­раж­ки спе­лые че­реш­ни и выпле­вы­вая ко­сточ­ки, ко­то­рые до­ле­та­ли до меня.
Его рав­но­ду­шие вз­бе­си­ло меня. Что поль­зы мне, поду­мал я, ли­шить его жиз­ни, когда он ею во­все не до­ро­жит?
Злоб­ная мысль мель­к­ну­ла в уме моем. Я опу­стил пи­сто­лет.
«Вам, ка­жет­ся, те­перь не до смер­ти, — ска­зал я ему, — вы из­во­ли­те зав­тра­кать; мне не хо­чет­ся вам по­ме­шать».
— «Вы ни­чуть не ме­ша­е­те мне, — воз­ра­зил он, — из­вольте себе стре­лять, а впро­чем, как вам угод­но:
вы­стрел ваш оста­ет­ся за вами; я все­гда го­тов к ва­шим услу­гам».
Я обра­тил­ся к се­кун­дан­там, объ­явив, что нын­че стре­лять не на­ме­рен, и поеди­нок тем и кон­чил­ся.
Я вы­шел в от­став­ку и уда­лил­ся в это ме­стеч­ко.
С тех пор не про­шло ни од­но­го дня, чтоб я не ду­мал о мще­нии. Ныне час мой на­стал…
Силь­вио вы­нул из кар­ма­на утром по­лу­чен­ное пись­мо и дал мне его чи­тать.
Кто-то (ка­за­лось, его по­ве­рен­ный по де­лам) пи­сал ему из Моск­вы,
что из­вест­ная осо­ба ско­ро долж­на всту­пить в за­кон­ный брак с мо­ло­дой и пре­крас­ной де­вуш­кой.
— Вы до­га­ды­ва­е­тесь, — ска­зал Силь­вио, — кто эта из­вест­ная осо­ба. Еду в Моск­ву.
По­смот­рим, так ли рав­но­душ­но при­мет он смерть перед сво­ей сва­дьбой, как не­когда ждал ее за че­реш­ня­ми!
При сих сло­вах Силь­вио встал, бро­сил об пол свою фу­раж­ку и стал хо­дить взад и вперед по ком­на­те, как тигр по сво­ей клет­ке.
Я слу­шал его не­по­движ­но; стран­ные, про­ти­ву­по­лож­ные чув­ства вол­но­ва­ли меня.
Слу­га во­шел и объ­явил, что ло­ша­ди го­то­вы. Силь­вио креп­ко сжал мне руку; мы по­це­ло­ва­лись.
Он сел в тележ­ку, где ле­жа­ли два че­мо­да­на, один с пи­сто­ле­та­ми, дру­гой с его по­жит­ка­ми.
Мы про­сти­лись еще раз, и ло­ша­ди по­ска­ка­ли.

II

Про­шло несколь­ко лет, и до­маш­ние об­сто­я­тель­ства при­ну­ди­ли меня по­се­лить­ся в бед­ной де­ре­вень­ке H** уез­да.
За­ни­ма­ясь хо­зяй­ством, я не пере­ста­вал ти­хонь­ко воз­ды­хать о преж­ней моей шум­ной и без­за­бот­ной жиз­ни.
Всего труд­нее было мне при­вык­нуть про­во­дить осен­ние и зим­ние ве­че­ра в со­вер­шен­ном уеди­не­нии.
До обе­да кое-как еще до­тя­ги­вал я вре­мя, толкуя со ста­ро­стой, разъ­ез­жая по ра­бо­там или об­хо­дя но­вые за­ве­де­ния;
но коль ско­ро на­чи­на­ло смер­кать­ся, я со­вер­шен­но не знал куда де­вать­ся.
Ма­лое чис­ло книг, найден­ных мною под шка­фа­ми и в кла­до­вой, были вы­твер­же­ны мною на­и­зусть.
Все сказки, ко­то­рые толь­ко мог­ла за­по­мнить ключ­ни­ца Ки­ри­лов­на, были мне пере­ска­за­ны; пес­ни баб на­во­ди­ли на меня то­ску.
При­нял­ся я было за не­под­сла­щен­ную на­лив­ку, но от нее бо­ле­ла у меня го­ло­ва;
да при­зна­юсь, по­бо­ял­ся я сде­лать­ся пья­ни­цею с горя, то есть са­мым горь­ким пья­ни­цею,
чему при­ме­ров мно­же­ство ви­дел я в на­шем уез­де.
Близ­ких со­се­дей око­ло меня не было, кро­ме двух или трех горь­ких, коих бе­се­да со­сто­я­ла большею ча­стию в ико­те и воз­ды­ха­ни­ях. Уеди­не­ние было сно­снее.
В четырех вер­стах от меня на­хо­ди­лось бо­га­тое по­ме­стье, при­над­ле­жа­щее гра­фи­не Б***;
но в нем жил толь­ко упра­ви­тель, а гра­фи­ня по­се­ти­ла свое по­ме­стье толь­ко од­на­жды,
в пер­вый год сво­е­го за­му­же­ства, и то про­жи­ла там не бо­лее ме­ся­ца.
Од­на­ко ж во вто­рую вес­ну мо­е­го за­твор­ни­че­ства раз­нес­ся слух, что гра­фи­ня с му­жем при­е­дет на лето в свою де­ревню.
В самом деле, они при­бы­ли в на­ча­ле июня ме­ся­ца.
При­езд бо­га­то­го со­се­да есть важ­ная эпо­ха для де­ре­вен­ских жи­телей.
По­ме­щи­ки и их дво­ро­вые люди толку­ют о том ме­ся­ца два преж­де и года три спу­стя.
Что ка­са­ет­ся до меня, то, при­зна­юсь, из­ве­стие о при­бы­тии мо­ло­дой и пре­крас­ной со­сед­ки силь­но на меня по­дей­ство­ва­ло;
я го­рел не­тер­пе­ни­ем ее уви­деть, и по­то­му в пер­вое воскре­се­ние по ее при­ез­де от­пра­вил­ся по­сле обе­да в село ***
ре­ко­мен­до­вать­ся их си­я­тель­ствам, как бли­жайший со­сед и все­по­кор­ней­ший слу­га.
Ла­кей ввел меня в граф­ский ка­би­нет, а сам по­шел обо мне до­ло­жить.
Об­шир­ный ка­би­нет был уб­ран со все­воз­мож­ною рос­ко­шью; око­ло стен сто­я­ли шка­фы с кни­га­ми, и над каж­дым брон­зо­вый бюст;
над мра­мор­ным ка­ми­ном было ши­ро­кое зерка­ло; пол обит был зе­ле­ным сук­ном и устлан ковра­ми.
От­вык­нув от рос­ко­ши в бед­ном углу моем и уже дав­но не ви­дав чу­жо­го бо­гат­ства,
я оро­бел и ждал гра­фа с ка­ким-то тре­пе­том, как про­си­тель из про­вин­ции ждет вы­хо­да ми­ни­стра.
Две­ри отво­ри­лись, и во­шел муж­чи­на лет трид­ца­ти двух, пре­крас­ный со­бою.
Граф при­бли­зил­ся ко мне с ви­дом откры­тым и дру­же­люб­ным; я ста­рал­ся обо­дрить­ся и на­чал было себя ре­ко­мен­до­вать, но он преду­пре­дил меня.
Мы сели. Раз­го­вор его, сво­бод­ный и лю­безный, вско­ре рас­се­ял мою оди­ча­лую за­стен­чи­вость;
я уже на­чи­нал вхо­дить в обык­но­вен­ное мое по­ло­же­ние, как вдруг во­шла гра­фи­ня, и сму­ще­ние овла­де­ло мною пуще преж­не­го. В самом деле, она была кра­са­ви­ца.
Граф пред­ста­вил меня; я хо­тел ка­зать­ся раз­вязным, но чем больше ста­рал­ся взять на себя вид не­при­ну­жден­но­сти, тем бо­лее чув­ство­вал себя не­лов­ким.
Они, чтоб дать мне вре­мя опра­вить­ся и при­вык­нуть к но­во­му зна­ком­ству,
ста­ли го­во­рить меж­ду со­бою, об­хо­дясь со мною как с до­брым со­се­дом и без це­ре­мо­нии.
Меж­ду тем я стал хо­дить взад и вперед, осмат­ри­вая кни­ги и кар­ти­ны. В кар­ти­нах я не зна­ток, но одна при­влек­ла мое вни­ма­ние.
Она изоб­ра­жа­ла ка­кой-то вид из Швей­ца­рии; но по­ра­зи­ла меня в ней не жи­во­пись,
а то, что кар­ти­на была про­стре­ле­на дву­мя пу­ля­ми, вса­жен­ны­ми одна на дру­гую.
— Вот хо­ро­ший вы­стрел, — ска­зал я, об­раща­ясь к гра­фу.
— Да, — от­ве­чал он, — вы­стрел очень за­ме­ча­тель­ный. А хо­ро­шо вы стре­ля­е­те? — про­дол­жал он.
— Из­ряд­но, — от­ве­чал я, об­ра­до­вав­шись, что раз­го­вор кос­нул­ся на­ко­нец пред­ме­та, мне близ­ко­го.
— В трид­ца­ти ша­гах про­ма­ху в кар­ту не дам, ра­зу­ме­ет­ся из зна­ко­мых пи­сто­ле­тов.
— Пра­во? — ска­за­ла гра­фи­ня, с ви­дом большой вни­ма­тель­но­сти, — а ты, мой друг, по­па­дешь ли в кар­ту на трид­ца­ти ша­гах?
— Когда-ни­будь, — от­ве­чал граф, — мы по­про­бу­ем. В свое вре­мя я стре­лял не худо; но вот уже четыре года, как я не брал в руки пи­сто­ле­та.
— О, — за­ме­тил я, — в та­ком слу­чае бьюсь об за­клад,
что ваше си­я­тель­ство не по­па­де­те в кар­ту и в два­дца­ти ша­гах: пи­сто­лет тре­бу­ет еже­дневно­го упраж­не­ния.
Это я знаю на опы­те. У нас в пол­ку я счи­тал­ся од­ним из луч­ших стрел­ков.
Од­на­жды слу­чи­лось мне це­лый ме­сяц не брать пи­сто­ле­та: мои были в по­чин­ке;
что же бы вы ду­ма­ли, ваше си­я­тель­ство? В пер­вый раз, как стал по­том стре­лять,
я дал сря­ду четыре про­ма­ха по бу­тыл­ке в два­дца­ти пяти ша­гах.
У нас был рот­мистр, остряк, за­бав­ник; он тут слу­чил­ся и ска­зал мне: знать у тебя, брат, рука не поды­ма­ет­ся на бу­тыл­ку.
Нет, ваше си­я­тель­ство, не долж­но пре­не­бре­гать этим упраж­не­ни­ем, не то от­вык­нешь как раз.
Луч­ший стре­лок, ко­то­ро­го уда­лось мне встре­чать, стре­лял каж­дый день, по крайней мере три раза перед обе­дом. Это у него было за­ве­де­но, как рюм­ка вод­ки.
Граф и гра­фи­ня рады были, что я раз­го­во­рил­ся.
— А ка­ко­во стре­лял он? — спро­сил меня граф.
— Да вот как, ваше си­я­тель­ство: бы­ва­ло, уви­дит он, села на сте­ну муха: вы сме­е­тесь,
гра­фи­ня? Ей-богу, прав­да. Бы­ва­ло, уви­дит муху и кри­чит: «Кузь­ка, пи­сто­лет!»
Кузь­ка и не­сет ему за­ря­жен­ный пи­сто­лет. Он хлоп, и вда­вит муху в сте­ну!
— Это уди­ви­тель­но! — ска­зал граф, — а как его зва­ли?
— Силь­вио, ваше си­я­тель­ство.
— Силь­вио! — вскри­чал граф, вско­чив со сво­е­го ме­ста; — вы зна­ли Силь­вио?
— Как не знать, ваше си­я­тель­ство; мы были с ним при­я­те­ли;
он в на­шем пол­ку при­нят был, как свой брат то­ва­рищ; да вот уж лет пять, как об нем не имею ни­ка­ко­го из­ве­стия.
Так и ваше си­я­тель­ство, ста­ло быть, зна­ли его?
— Знал, очень знал. Не расска­зы­вал ли он вам… но нет; не ду­маю; не расска­зы­вал ли он вам од­но­го очень стран­но­го проис­ше­ствия?
— Не по­ще­чи­на ли, ваше си­я­тель­ство, по­лу­чен­ная им на бале от ка­ко­го-то по­ве­сы?
— А ска­зы­вал он вам имя это­го по­ве­сы?
— Нет, ваше си­я­тель­ство, не ска­зы­вал…
Ах! ваше си­я­тель­ство, — про­дол­жал я, до­га­ды­ваясь об ис­ти­не, — из­ви­ни­те… я не знал… уж не вы ли?..
— Я сам, — от­ве­чал граф с ви­дом чрез­вы­чай­но расстроен­ным, — а про­стре­лен­ная кар­ти­на есть па­мят­ник по­след­ней на­шей встре­чи…
— Ах, ми­лый мой, — ска­за­ла гра­фи­ня, — ради бога не расска­зы­вай; мне страш­но бу­дет слу­шать.
— Нет, — воз­ра­зил граф, — я все расска­жу; он зна­ет, как я оби­дел его дру­га: пусть же узна­ет, как Силь­вио мне ото­мстил.
Граф по­двинул мне кре­сла, и я с жи­вей­шим лю­бо­пыт­ством услы­шал сле­ду­ю­щий рассказ.
«Пять лет тому на­зад я же­нил­ся. — Пер­вый ме­сяц, the honey-moon, про­вел я здесь, в этой де­ревне.
Это­му дому обя­зан я луч­ши­ми ми­ну­та­ми жиз­ни и од­ним из са­мых тя­же­лых воспо­ми­на­ний.
Од­на­жды ве­че­ром ез­ди­ли мы вме­сте вер­хом; ло­шадь у жены что-то заупря­ми­лась;
она ис­пу­га­лась, отда­ла мне по­водья и по­шла пеш­ком до­мой; я поехал вперед.
На дво­ре уви­дел я до­рож­ную теле­гу; мне ска­за­ли, что у меня в ка­би­не­те си­дит че­ло­век,
не хо­тев­ший объ­явить сво­е­го име­ни, но ска­зав­ший про­сто, что ему до меня есть дело.
Я во­шел в эту ком­на­ту и уви­дел в тем­но­те че­ло­ве­ка, запы­лен­но­го и об­росше­го бо­ро­дой; он сто­ял здесь у ка­ми­на.
Я подо­шел к нему, ста­ра­ясь при­по­мнить его чер­ты.
«Ты не узнал меня, граф?» — ска­зал он дро­жа­щим го­ло­сом.
«Силь­вио!» — за­кри­чал я, и, при­зна­юсь, я по­чув­ство­вал, как во­ло­са ста­ли вдруг на мне ды­бом.
«Так точ­но, — про­дол­жал он, — вы­стрел за мною; я при­е­хал раз­ря­дить мой пи­сто­лет; го­тов ли ты?»
Пи­сто­лет у него тор­чал из бо­ко­во­го кар­ма­на. Я от­ме­рил две­на­дцать ша­гов и стал там в углу, про­ся его вы­стре­лить ско­рее, пока жена не во­ро­ти­лась.
Он медлил — он спро­сил огня. По­да­ли све­чи. Я запер две­ри, не ве­лел ни­ко­му вхо­дить и сно­ва про­сил его вы­стре­лить.
Он вы­нул пи­сто­лет и при­це­лил­ся… Я счи­тал се­кун­ды… я ду­мал о ней… Ужас­ная про­шла ми­ну­та! Силь­вио опу­стил руку.
«Жа­лею, — ска­зал он, — что пи­сто­лет за­ря­жен не че­реш­не­вы­ми ко­сточ­ка­ми… пуля тя­же­ла.
Мне все ка­жет­ся, что у нас не ду­эль, а убий­ство: я не при­вык це­лить в без­оруж­но­го.
На­чнем сыз­но­ва; ки­нем жре­бий, кому стре­лять пер­во­му».
Го­ло­ва моя шла кру­гом… Ка­жет­ся, я не со­гла­шал­ся… На­ко­нец мы за­ря­ди­ли еще пи­сто­лет; свер­ну­ли два би­ле­та;
он по­ло­жил их в фу­раж­ку, не­когда мною про­стре­лен­ную; я вы­нул опять пер­вый ну­мер.
«Ты, граф, дья­воль­ски счаст­лив», — ска­зал он с усмеш­кою, ко­то­рой ни­когда не за­бу­ду.
Не по­ни­маю, что со мною было и ка­ким об­разом мог он меня к тому при­ну­дить… но — я вы­стре­лил, и по­пал вот в эту кар­ти­ну.
(Граф ука­зы­вал паль­цем на про­стре­лен­ную кар­ти­ну; лицо его го­ре­ло как огонь;
гра­фи­ня была блед­нее сво­е­го плат­ка: я не мог воз­дер­жать­ся от воскли­ца­ния.)
— Я вы­стре­лил, — про­дол­жал граф, — и, сла­ва богу, дал про­мах;
то­гда Силь­вио… (в эту ми­ну­ту он был, пра­во, ужа­сен) Силь­вио стал в меня при­це­ли­вать­ся.
Вдруг две­ри отво­ри­лись, Маша вбе­га­ет и с визгом ки­да­ет­ся мне на шею. Ее при­сут­ствие воз­вра­ти­ло мне всю бо­дрость.
«Ми­лая, — ска­зал я ей, — раз­ве ты не ви­дишь, что мы шу­тим? Как же ты пере­пу­га­лась! поди, вы­пей ста­кан воды и при­ди к нам;
я пред­став­лю тебе ста­рин­но­го дру­га и то­ва­ри­ща». Маше все еще не ве­ри­лось.
«Ска­жи­те, прав­ду ли муж го­во­рит? — ска­за­ла она, об­раща­ясь к гроз­но­му Силь­вио, — прав­да ли, что вы оба шу­ти­те?»
— «Он все­гда шу­тит, гра­фи­ня, — от­ве­чал ей Силь­вио, — од­на­жды дал он мне шутя по­ще­чи­ну,
шутя про­стре­лил мне вот эту фу­раж­ку, шутя дал сей­час по мне про­мах; те­перь и мне при­шла охо­та по­шу­тить…»
С этим сло­вом он хо­тел в меня при­це­лить­ся… при ней! Маша бро­си­лась к его но­гам.
«Встань, Маша, стыд­но! — за­кри­чал я в бе­шен­стве; — а вы, су­дарь, пере­ста­не­те ли из­де­вать­ся над бед­ной жен­щи­ной? Бу­де­те ли вы стре­лять или нет?»
— «Не буду, — от­ве­чал Силь­вио, — я до­во­лен: я ви­дел твое смя­те­ние, твою ро­бость; я за­ста­вил тебя вы­стре­лить по мне, с меня до­воль­но.
Бу­дешь меня по­мнить. Пре­даю тебя тво­ей со­ве­сти».
Тут он было вы­шел, но оста­но­вил­ся в две­рях, огля­нул­ся на про­стре­лен­ную мною кар­ти­ну, вы­стре­лил в нее, по­чти не це­лясь, и скрыл­ся.
Жена ле­жа­ла в об­мо­ро­ке; люди не сме­ли его оста­но­вить и с ужа­сом на него гля­де­ли;
он вы­шел на крыль­цо, клик­нул ям­щи­ка и уехал, преж­де чем успел я опо­мнить­ся».
Граф за­мол­чал. Та­ким об­разом узнал я ко­нец по­ве­сти, коей на­ча­ло не­когда так по­ра­зи­ло меня. С ге­роем оной уже я не встре­чал­ся.
Ска­зы­ва­ют, что Силь­вио, во вре­мя воз­му­ще­ния Алек­сан­дра Ипси­лан­ти, пред­во­ди­тель­ство­вал от­ря­дом эте­ри­стов и был убит в сра­же­нии под Ску­ля­на­ми.

Александр Сергеевич Пушкин
Выстрел / The Shot
Bilingual Edition
Translated by T. Keane

This is an enhanced ebook. Click or tap on the text to display the translation.

Both the original work and the translation are in the public domain. All rights for the aligned bilingual editions and for the amended translations are owned by Doppeltext.

We offer many other innovative bilingual titles. Visit www.doppeltext.com to learn more.

We welcome your feedback and questions.

Doppeltext
Igor Kogan & Tatiana Zelenska
Karwendelstr. 25
81369 Munich
Germany
+49-89-76 75 55 34
www.doppeltext.com
info@doppeltext.com