Table of Contents

1. TITLE PAGE

2. COPYRIGHT

3. ВЫСТРЕЛ

4. ВЫСТРЕЛ (RUSSIAN)

Александр Сергеевич Пушкин
Выстрел / The Shot
Bilingual Edition
Translated by T. Keane

Tap on the underlined cross-references to switch between the dual language version and the original.

Both the original work and the translation are in the public domain. All rights for the aligned bilingual editions and for the amended translations are owned by Doppeltext.

We offer many other innovative bilingual titles. Visit www.doppeltext.com to learn more.

We welcome your feedback and questions.

Doppeltext
Igor Kogan & Tatiana Zelenska
Karwendelstr. 25
81369 Munich
Germany
+49-89-74 79 28 26
www.doppeltext.com
info@doppeltext.com

Стрелялись мы.
Баратынский.

We fired at each other.
Baratynsky

Я поклялся застрелить его по праву дуэли
(за ним остался еще мой выстрел).
Вечер на бивуаке.

I vowed to kill him, according to the code of dueling
(I still have my shot to fire.)
An Evening on Bivouac

I

МЫ стояли в местечке ***. Жизнь армейского офицера известна.

We were stationed in the little town of N—. The life of an officer in the army is well known.

Утром ученье, манеж; обед у полкового командира или в жидовском трактире; вечером пунш и карты.

In the morning, drill and the riding-school; dinner with the Colonel or at a Jewish restaurant; in the evening, punch and cards.

В *** не было ни одного открытого дома, ни одной невесты;

In N— there was not one open house, not a single marriageable girl.

мы собирались друг у друга, где, кроме своих мундиров, не видали ничего.

We used to meet in each other’s rooms, where, except our uniforms, we never saw anything.

Один только человек принадлежал нашему обществу, не будучи военным. Ему было около тридцати пяти лет, и мы за то почитали его стариком.

One civilian only was admitted into our society. He was about thirty-five years of age, and therefore we looked upon him as an old fellow.

Опытность давала ему перед нами многие преимущества; к тому же его обыкновенная угрюмость,

His experience gave him great advantage over us, and his habitual taciturnity,

крутой нрав и злой язык имели сильное влияние на молодые наши умы.

stern disposition, and caustic tongue produced a deep impression upon our young minds.

Какая-то таинственность окружала его судьбу; он казался русским, а носил иностранное имя.

Some mystery surrounded his existence; he had the appearance of a Russian, although his name was a foreign one.

Некогда он служил в гусарах, и даже счастливо;

He had formerly served in the Hussars, and with distinction.

никто не знал причины, побудившей его выйти в отставку и поселиться в бедном местечке,

Nobody knew the cause that had induced him to retire from the service and settle in a wretched little village,

где жил он вместе и бедно и расточительно: ходил вечно пешком,

where he lived poorly and, at the same time, extravagantly. He always went on foot,

в изношенном черном сертуке, а держал открытый стол для всех офицеров нашего полка.

and constantly wore a shabby black overcoat, but the officers of our regiment were ever welcome at his table.

Правда, обед его состоял из двух или трех блюд, изготовленных отставным солдатом, но шампанское лилось притом рекою.

His dinners, it is true, never consisted of more than two or three dishes, prepared by a retired soldier, but the champagne flowed like water.

Никто не знал ни его состояния, ни его доходов, и никто не осмеливался о том его спрашивать.

Nobody knew what his circumstances were, or what his income was, and nobody dared to question him about them.

У него водились книги, большею частию военные, да романы.

He had a collection of books, consisting chiefly of works on military matters and a few novels.

Он охотно давал их читать, никогда не требуя их назад; зато никогда не возвращал хозяину книги, им занятой.

He willingly lent them to us to read, and never asked for them back; on the other hand, he never returned to the owner the books that were lent to him.

Главное упражнение его состояло в стрельбе из пистолета. Стены его комнаты были все источены пулями, все в скважинах, как соты пчелиные.

His principal amusement was shooting with a pistol. The walls of his room were riddled with bullets, and were as full of holes as a honeycomb.

Богатое собрание пистолетов было единственной роскошью бедной мазанки, где он жил.

A rich collection of pistols was the only luxury in the humble cottage where he lived.

Искусство, до коего достиг он, было неимоверно, и если б он вызвался пулей сбить грушу с фуражки кого б то ни было,

The skill which he had acquired with his favorite weapon was simply incredible: and if he had offered to shoot a pear off somebody’s forage-cap,

никто б в нашем полку не усумнился подставить ему своей головы.

not a man in our regiment would have hesitated to place the object upon his head.

Разговор между нами касался часто поединков; Сильвио (так назову его) никогда в него не вмешивался.

Our conversation often turned upon duels. Silvio — so I will call him — never joined in it.

На вопрос, случалось ли ему драться, отвечал он сухо, что случалось, но в подробности не входил,

When asked if he had ever fought, he dryly replied that he had; but he entered into no particulars,

и видно было, что таковые вопросы были ему неприятны.

and it was evident that such questions were not to his liking.

Мы полагали, что на совести его лежала какая-нибудь несчастная жертва его ужасного искусства.

We came to the conclusion that he had upon his conscience the memory of some unhappy victim of his terrible skill.

Впрочем, нам и в голову не приходило подозревать в нем что-нибудь похожее на робость.

Moreover, it never entered into the head of any of us to suspect him of anything like cowardice.

Есть люди, коих одна наружность удаляет таковые подозрения. Нечаянный случай всех нас изумил.

There are persons whose mere look is sufficient to repel such a suspicion. But an unexpected incident occurred which astounded us all.

Однажды человек десять наших офицеров обедали у Сильвио.

One day, about ten of our officers dined with Silvio.

Пили по-обыкновенному, то есть очень много; после обеда стали мы уговаривать хозяина прометать нам банк.

They drank as usual, that is to say, a great deal. After dinner we asked our host to hold the bank for a game at faro.

Долго он отказывался, ибо никогда почти не играл; наконец велел подать карты, высыпал на стол полсотни червонцев и сел метать.

For a long time he refused, for he hardly ever played, but at last he ordered cards to be brought, placed half a hundred ducats upon the table, and sat down to deal.

Мы окружили его, и игра завязалась. Сильвио имел обыкновение за игрою хранить совершенное молчание, никогда не спорил и не объяснялся.

We took our places round him, and the play began. It was Silvio’s custom to preserve a complete silence when playing. He never disputed, and never entered into explanations.

Если понтёру случалось обсчитаться, то он тотчас или доплачивал достальное, или записывал лишнее.

If the punter made a mistake in calculating, he immediately paid him the difference or noted down the surplus.

Мы уж это знали и не мешали ему хозяйничать по-своему; но между нами находился офицер, недавно к нам переведенный.

We were acquainted with this habit of his, and we always allowed him to have his own way; but among us on this occasion was an officer who had only recently been transferred to our regiment.

Он, играя тут же, в рассеянности загнул лишний угол. Сильвио взял мел и уравнял счет по своему обыкновению.

During the course of the game, this officer absently scored one point too many. Silvio took the chalk and noted down the correct account according to his usual custom.

Офицер, думая, что он ошибся, пустился в объяснения. Сильвио молча продолжал метать.

The officer, thinking that he had made a mistake, began to enter into explanations. Silvio continued dealing in silence.

Офицер, потеряв терпение, взял щетку и стер то, что казалось ему напрасно записанным. Сильвио взял мел и записал снова.

The officer, losing patience, took the brush and rubbed out what he considered was wrong. Silvio took the chalk and corrected the score again.

Офицер, разгоряченный вином, игрою и смехом товарищей, почел себя жестоко обиженным

The officer, heated with wine, play, and the laughter of his comrades, considered himself grossly insulted,

и, в бешенстве схватив со стола медный шандал, пустил его в Сильвио, который едва успел отклониться от удара.

and in his rage he seized a brass candlestick from the table, and hurled it at Silvio, who barely succeeded in avoiding the missile.

Мы смутились. Сильвио встал, побледнев от злости, и с сверкающими глазами сказал:

We were filled with consternation. Silvio rose, white with rage, and with gleaming eyes, said:

«Милостивый государь, извольте выйти, и благодарите бога, что это случилось у меня в доме».

“My dear sir, have the goodness to withdraw, and thank God that this has happened in my house.”

Мы не сомневались в последствиях и полагали нового товарища уже убитым.

None of us entertained the slightest doubt as to what the result would be, and we already looked upon our new comrade as a dead man.

Офицер вышел вон, сказав, что за обиду готов отвечать, как будет угодно господину банкомету.

The officer withdrew, saying that he was ready to answer for his offence in whatever way the banker liked.

Игра продолжалась еще несколько минут; но, чувствуя, что хозяину было не до игры,

The play went on for a few minutes longer, but feeling that our host was no longer interested in the game,

мы отстали один за другим и разбрелись по квартирам, толкуя о скорой ваканции.

we withdrew one after the other, and repaired to our respective quarters, discussing the imminent vacancy.

На другой день в манеже мы спрашивали уже, жив ли еще бедный поручик, как сам он явился между нами;

The next day, at the riding-school, we were already asking each other if the poor lieutenant was still alive, when he himself appeared among us.

мы сделали ему тот же вопрос. Он отвечал, что об Сильвио не имел он еще никакого известия. Это нас удивило.

We put the same question to him, and he replied that he had not yet heard from Silvio. This astonished us.

Мы пошли к Сильвио и нашли его на дворе, сажающего пулю на пулю в туза, приклеенного к воротам.

We went to Silvio’s house and found him in the courtyard shooting bullet after bullet into an ace pasted upon the gate.

Он принял нас по-обыкновенному, ни слова не говоря о вчерашнем происшествии.

He received us as usual, but did not utter a word about the event of the previous evening.

Прошло три дня, поручик был еще жив. Мы с удивлением спрашивали: неужели Сильвио не будет драться?

Three days passed, and the lieutenant was still alive. We asked each other in astonishment: “Can it be possible that Silvio is not going to fight?”

Сильвио не дрался. Он довольствовался очень легким объяснением и помирился.

Silvio did not fight. He was satisfied with a very lame explanation, and became reconciled to his assailant.

Это было чрезвычайно повредило ему во мнении молодежи. Недостаток смелости менее всего извиняется молодыми людьми,

This lowered him very much in the opinion of all our young fellows. Want of courage is the last thing to be pardoned by young men,

которые в храбрости обыкновенно видят верх человеческих достоинств и извинение всевозможных пороков.

who usually look upon bravery as the chief of all human virtues, and the excuse for every possible fault.

Однако ж мало-помалу все было забыто, и Сильвио снова приобрел прежнее свое влияние.

But, by degrees, everything became forgotten, and Silvio regained his former influence.

Один я не мог уже к нему приблизиться.

I alone could not approach him on the old footing.

Имея от природы романическое воображение, я всех сильнее прежде сего был привязан к человеку,

Being endowed by nature with a romantic imagination, I had become attached more than all the others to the man

коего жизнь была загадкою и который казался мне героем таинственной какой-то повести.

whose life was an enigma, and who seemed to me the hero of some mysterious drama.

Он любил меня; по крайней мере со мной одним оставлял обыкновенное свое резкое злоречие и говорил о разных предметах с простодушием и необыкновенною приятностию.

He was fond of me; at least, with me alone did he drop his customary sarcastic tone, and converse on different subjects in a simple and unusually agreeable manner.

Но после несчастного вечера мысль, что честь его была замарана и не омыта по его собственной вине,

But after this unlucky evening, the thought that his honor had been tarnished, and that the stain had been allowed to remain upon it in accordance with his own wish,

эта мысль меня не покидала и мешала мне обходиться с ним по-прежнему; мне было совестно на него глядеть.

was ever present in my mind, and prevented me treating him as before. I was ashamed to look at him.

Сильвио был слишком умен и опытен, чтобы этого не заметить и не угадывать тому причины.

Silvio was too intelligent and experienced not to observe this and guess the cause of it.

Казалось, это огорчало его; по крайней мере я заметил раза два в нем желание со мною объясниться;

This seemed to vex him; at least I observed once or twice a desire on his part to enter into an explanation with me,

но я избегал таких случаев, и Сильвио от меня отступился.

but I avoided such opportunities, and Silvio gave up the attempt.

С тех пор видался я с ним только при товарищах, и прежние откровенные разговоры наши прекратились.

From that time forward I saw him only in the presence of my comrades, and our confidential conversations came to an end.

Рассеянные жители столицы не имеют понятия о многих впечатлениях, столь известных жителям деревень или городков,

The inhabitants of the capital, with minds occupied by so many matters of business and pleasure, have no idea of the many sensations so familiar to the inhabitants of villages and small towns,

например об ожидании почтового дня: во вторник и пятницу полковая наша канцелярия бывала полна офицерами:

as, for instance, the awaiting the arrival of the post. On Tuesdays and Fridays our regimental bureau used to be filled with officers:

кто ждал денег, кто письма, кто газет.

some expecting money, some letters, and others newspapers.

Пакеты обыкновенно тут же распечатывались, новости сообщались, и канцелярия представляла картину самую оживленную.

The packets were usually opened on the spot, items of news were communicated from one to another, and the bureau used to present a very animated picture.

Сильвио получал письма, адресованные в наш полк, и обыкновенно тут же находился.

Silvio used to have his letters addressed to our regiment, and he was generally there to receive them.

Однажды подали ему пакет, с которого он сорвал печать с видом величайшего нетерпения.

One day he received a letter, the seal of which he broke with a look of great impatience.

Пробегая письмо, глаза его сверкали. Офицеры, каждый занятый своими письмами, ничего не заметили.

As he read the contents, his eyes sparkled. The officers, each occupied with his own letters, did not observe anything.

«Господа, — сказал им Сильвио, — обстоятельства требуют немедленного моего отсутствия;

“Gentlemen,” said Silvio, “circumstances demand my immediate departure;

еду сегодня в ночь; надеюсь, что вы не откажетесь отобедать у меня в последний раз.

I leave to-night. I hope that you will not refuse to dine with me for the last time.

Я жду и вас, — продолжал он, обратившись ко мне, — жду непременно».

I shall expect you, too,” he added, turning towards me. “I shall expect you without fail.”

С сим словом он поспешно вышел; а мы, согласясь соединиться у Сильвио, разошлись каждый в свою сторону.

With these words he hastily departed, and we, after agreeing to meet at Silvio’s, dispersed to our various quarters.

Я пришел к Сильвио в назначенное время и нашел у него почти весь полк.

I arrived at Silvio’s house at the appointed time, and found nearly the whole regiment there.

Все его добро было уже уложено; оставались одни голые, простреленные стены.

All his things were already packed; nothing remained but the bare, bullet-riddled walls.

Мы сели за стол; хозяин был чрезвычайно в духе, и скоро веселость его соделалась общею;

We sat down to table. Our host was in an excellent humor, and his gayety was quickly communicated to the rest.

пробки хлопали поминутно, стаканы пенились и шипели беспрестанно,

Corks popped every moment, glasses foamed incessantly,

и мы со всевозможным усердием желали отъезжающему доброго пути и всякого блага.

and, with the utmost warmth, we wished our departing friend a pleasant journey and every happiness.

Встали из-за стола уже поздно вечером.

When we rose from the table it was already late in the evening.

При разборе фуражек Сильвио, со всеми прощаясь, взял меня за руку и остановил в ту самую минуту, как собирался я выйти.

After having wished everybody good-bye, Silvio took me by the hand and detained me just at the moment when I was preparing to depart.

«Мне нужно с вами поговорить», — сказал он тихо.

“I want to speak to you,” he said in a low voice.

Я остался.

I stopped behind.

Гости ушли; мы остались вдвоем, сели друг противу друга и молча закурили трубки.

The guests had departed, and we two were left alone. Sitting down opposite each other, we silently lit our pipes.

Сильвио был озабочен; не было уже и следов его судорожной веселости.

Silvio seemed greatly troubled; not a trace remained of his former convulsive gayety.

Мрачная бледность, сверкающие глаза и густой дым, выходящий изо рту, придавали ему вид настоящего дьявола.

The intense pallor of his face, his sparkling eyes, and the thick smoke issuing from his mouth, gave him a truly diabolical appearance.

Прошло несколько минут, и Сильвио прервал молчание.

Several minutes elapsed, and then Silvio broke the silence.

— Может быть, мы никогда больше не увидимся, — сказал он мне, — перед разлукой я хотел с вами объясниться.

“Perhaps we shall never see each other again,” said he; “before we part, I should like to have an explanation with you.

Вы могли заметить, что я мало уважаю постороннее мнение; но я вас люблю,

You may have observed that I care very little for the opinion of other people, but I like you,

и чувствую: мне было бы тягостно оставить в вашем уме несправедливое впечатление.

and I feel that it would be painful to me to leave you with a wrong impression upon your mind.”

Он остановился и стал набивать выгоревшую свою трубку; я молчал, потупя глаза.

He paused, and began to knock the ashes out of his pipe. I sat gazing silently at the ground.

— Вам было странно, — продолжал он, — что я не требовал удовлетворения от этого пьяного сумасброда Р***.

“You thought it strange,” he continued, “that I did not demand satisfaction from that drunken idiot R—.

Вы согласитесь, что, имея право выбрать оружие, жизнь его была в моих руках,

You will admit, however, that having the choice of weapons, his life was in my hands,

а моя почти безопасна: я мог бы приписать умеренность мою одному великодушию, но не хочу лгать.

while my own was in no great danger. I could ascribe my forbearance to generosity alone, but I will not tell a lie.

Если б я мог наказать Р***, не подвергая вовсе моей жизни, то я б ни за что не простил его.

If I could have chastised R— without the least risk to my own life, I should never have pardoned him.”

Я смотрел на Сильвио с изумлением. Таковое признание совершенно смутило меня. Сильвио продолжал.

I looked at Silvio with astonishment. Such a confession completely astounded me. Silvio continued:

— Так точно: я не имею права подвергать себя смерти. Шесть лет тому назад я получил пощечину, и враг мой еще жив.

“Exactly so: I have no right to expose myself to death. Six years ago I received a slap in the face, and my enemy still lives.”

Любопытство мое сильно было возбуждено.

My curiosity was greatly excited.

— Вы с ним не дрались? — спросил я. — Обстоятельства, верно, вас разлучили?

“Did you not fight with him?” I asked. “Circumstances probably separated you.”

— Я с ним дрался, — отвечал Сильвио, — и вот памятник нашего поединка.

“I did fight with him,” replied Silvio; “and here is a souvenir of our duel.”

Сильвио встал и вынул из картона красную шапку с золотою кистью, с галуном (то, что французы называют bonnet de police);

Silvio rose and took from a cardboard box a red cap with a gold tassel and embroidery (what the French call a bonnet de police);

он ее надел; она была прострелена на вершок ото лба.

he put it on — a bullet had passed through it about an inch above the forehead.

— Вы знаете, — продолжал Сильвио, — что я служил в *** гусарском полку.

“You know,” continued Silvio, “that I served in one of the Hussar regiments.

Характер мой вам известен: я привык первенствовать, но смолоду это было во мне страстию.

My character is well known to you: I am accustomed to taking the lead. From my youth this has been my passion.

В наше время буйство было в моде: я был первым буяном по армии.

In our time dissoluteness was the fashion, and I was the most outrageous man in the army.

Мы хвастались пьянством: я перепил славного Бурцова, воспетого Денисом Давыдовым.

We used to boast of our drunkenness; I beat in a drinking bout the famous Bourtsoff [A cavalry officer, notorious for his drunken escapades], of whom Denis Davidoff [A military poet who flourished in the reign of Alexander I] has sung.

Дуэли в нашем полку случались поминутно: я на всех бывал или свидетелем, или действующим лицом.

Duels in our regiment were constantly taking place, and in all of them I was either second or principal.

Товарищи меня обожали, а полковые командиры, поминутно сменяемые, смотрели на меня, как на необходимое зло.

My comrades adored me, while the regimental commanders, who were constantly being changed, looked upon me as a necessary evil.

Я спокойно (или беспокойно) наслаждался моею славою, как определился к нам молодой человек богатой и знатной фамилии (не хочу назвать его).

“I was calmly enjoying my reputation, when a young man belonging to a wealthy and distinguished family — I will not mention his name — joined our regiment.

Отроду не встречал счастливца столь блистательного! Вообразите себе молодость, ум, красоту, веселость самую бешеную, храбрость самую беспечную,

Never in my life have I met with such a fortunate fellow! Imagine to yourself youth, wit, beauty, unbounded gayety, the most reckless bravery,

громкое имя, деньги, которым не знал он счета и которые никогда у него не переводились, и представьте себе, какое действие должен был он произвести между нами.

a famous name, untold wealth — imagine all these, and you can form some idea of the effect that he would be sure to produce among us.

Первенство мое поколебалось. Обольщенный моею славою, он стал было искать моего дружества; но я принял его холодно, и он безо всякого сожаления от меня удалился.

My supremacy was shaken. Dazzled by my reputation, he began to seek my friendship, but I received him coldly, and without the least regret he held aloof from me.

Я его возненавидел. Успехи его в полку и в обществе женщин приводили меня в совершенное отчаяние.

I took a hatred to him. His success in the regiment and in the society of ladies brought me to the verge of despair.

Я стал искать с ним ссоры; на эпиграммы мои отвечал он эпиграммами, которые всегда казались мне

I began to seek a quarrel with him; to my epigrams he replied with epigrams which always seemed to me

неожиданнее и острее моих и которые, конечно, не в пример были веселее: он шутил, а я злобствовал.

more spontaneous and more cutting than mine, and which were decidedly more amusing, for he joked while I fumed.

Наконец однажды на бале у польского помещика, видя его предметом внимания всех дам,

At last, at a ball given by a Polish landed proprietor, seeing him the object of the attention of all the ladies,

и особенно самой хозяйки, бывшей со мною в связи, я сказал ему на ухо какую-то плоскую грубость.

and especially of the mistress of the house, with whom I was upon very good terms, I whispered some grossly insulting remark in his ear.

Он вспыхнул и дал мне пощечину. Мы бросились к саблям; дамы попадали в обморок; нас растащили, и в ту же ночь поехали мы драться.

He flamed up and gave me a slap in the face. We grasped our swords; the ladies fainted; we were separated; and that same night we set out to fight.

Это было на рассвете. Я стоял на назначенном месте с моими тремя секундантами.

“The dawn was just breaking. I was standing at the appointed place with my three seconds.

С неизъяснимым нетерпением ожидал я моего противника. Весеннее солнце взошло, и жар уже наспевал.

With inexplicable impatience I awaited my opponent. The spring sun rose, and it was already growing hot.

Я увидел его издали. Он шел пешком, с мундиром на сабле, сопровождаемый одним секундантом. Мы пошли к нему навстречу.

I saw him coming in the distance. He was walking on foot, accompanied by one second. We advanced to meet him.

Он приближился, держа фуражку, наполненную черешнями. Секунданты отмерили нам двенадцать шагов.

He approached, holding his cap filled with black cherries. The seconds measured twelve paces for us.

Мне должно было стрелять первому: но волнение злобы во мне было столь сильно, что я не понадеялся на верность руки и,

I had to fire first, but my agitation was so great, that I could not depend upon the steadiness of my hand;

чтобы дать себе время остыть, уступал ему первый выстрел; противник мой не соглашался.

and in order to give myself time to become calm, I ceded to him the first shot. My adversary would not agree to this.

Положили бросить жребий: первый нумер достался ему, вечному любимцу счастия.

It was decided that we should cast lots. The first number fell to him, the constant favorite of fortune.

Он прицелился и прострелил мне фуражку. Очередь была за мною.

He took aim, and his bullet went through my cap. It was now my turn.

Жизнь его наконец была в моих руках; я глядел на него жадно, стараясь уловить хотя одну тень беспокойства…

His life at last was in my hands; I looked at him eagerly, endeavoring to detect if only the faintest shadow of uneasiness.

Он стоял под пистолетом, выбирая из фуражки спелые черешни и выплевывая косточки, которые долетали до меня.

But he stood in front of my pistol, picking out the ripest cherries from his cap and spitting out the stones, which flew almost as far as my feet.

Его равнодушие взбесило меня. Что пользы мне, подумал я, лишить его жизни, когда он ею вовсе не дорожит?

His indifference annoyed me beyond measure. ‘What is the use,’ thought I, ‘of depriving him of life, when he attaches no value whatever to it?’

Злобная мысль мелькнула в уме моем. Я опустил пистолет.

A malicious thought flashed through my mind. I lowered my pistol.

«Вам, кажется, теперь не до смерти, — сказал я ему, — вы изволите завтракать; мне не хочется вам помешать».

“‘You don’t seem to be ready for death just at present,’ I said to him: ‘you wish to have your breakfast; I do not wish to hinder you.’

— «Вы ничуть не мешаете мне, — возразил он, — извольте себе стрелять, а впрочем, как вам угодно:

“‘You are not hindering me in the least,’ replied he. ‘Have the goodness to fire, or just as you please

выстрел ваш остается за вами; я всегда готов к вашим услугам».

— the shot remains yours; I shall always be ready at your service.’

Я обратился к секундантам, объявив, что нынче стрелять не намерен, и поединок тем и кончился.

“I turned to the seconds, informing them that I had no intention of firing that day, and with that the duel came to an end.

Я вышел в отставку и удалился в это местечко.

“I resigned my commission and retired to this little place.

С тех пор не прошло ни одного дня, чтоб я не думал о мщении. Ныне час мой настал…

Since then not a day has passed that I have not thought of revenge. And now my hour has arrived.”

Сильвио вынул из кармана утром полученное письмо и дал мне его читать.

Silvio took from his pocket the letter that he had received that morning, and gave it to me to read.

Кто-то (казалось, его поверенный по делам) писал ему из Москвы,

Some one (it seemed to be his business agent) wrote to him from Moscow,

что известная особа скоро должна вступить в законный брак с молодой и прекрасной девушкой.

that a CERTAIN PERSON was going to be married to a young and beautiful girl.

— Вы догадываетесь, — сказал Сильвио, — кто эта известная особа. Еду в Москву.

“You can guess,” said Silvio, “who the certain person is. I am going to Moscow.

Посмотрим, так ли равнодушно примет он смерть перед своей свадьбой, как некогда ждал ее за черешнями!

We shall see if he will look death in the face with as much indifference now, when he is on the eve of being married, as he did once with his cherries!”

При сих словах Сильвио встал, бросил об пол свою фуражку и стал ходить взад и вперед по комнате, как тигр по своей клетке.

With these words, Silvio rose, threw his cap upon the floor, and began pacing up and down the room like a tiger in his cage.

Я слушал его неподвижно; странные, противуположные чувства волновали меня.

I had listened to him in silence; strange conflicting feelings agitated me.

Слуга вошел и объявил, что лошади готовы. Сильвио крепко сжал мне руку; мы поцеловались.

The servant entered and announced that the horses were ready. Silvio grasped my hand tightly, and we embraced each other.

Он сел в тележку, где лежали два чемодана, один с пистолетами, другой с его пожитками.

He seated himself in his telega, in which lay two trunks, one containing his pistols, the other his effects.

Мы простились еще раз, и лошади поскакали.

We said good-bye once more, and the horses galloped off.

II

ПРОШЛО несколько лет, и домашние обстоятельства принудили меня поселиться в бедной деревеньке H** уезда.

Several years passed, and family circumstances compelled me to settle in the poor little village of M—.

Занимаясь хозяйством, я не переставал тихонько воздыхать о прежней моей шумной и беззаботной жизни.

Occupied with agricultural pursuits, I ceased not to sigh in secret for my former noisy and careless life.

Всего труднее было мне привыкнуть проводить осенние и зимние вечера в совершенном уединении.

The most difficult thing of all was having to accustom myself to passing the spring and winter evenings in perfect solitude.

До обеда кое-как еще дотягивал я время, толкуя со старостой, разъезжая по работам или обходя новые заведения;

Until the hour for dinner I managed to pass away the time somehow or other, talking with the bailiff, riding about to inspect the work, or going round to look at the new buildings;

но коль скоро начинало смеркаться, я совершенно не знал куда деваться.

but as soon as it began to get dark, I positively did not know what to do with myself.

Малое число книг, найденных мною под шкафами и в кладовой, были вытвержены мною наизусть.

The few books that I had found in the cupboards and storerooms I already knew by heart.

Все сказки, которые только могла запомнить ключница Кириловна, были мне пересказаны; песни баб наводили на меня тоску.

All the stories that my housekeeper Kirilovna could remember I had heard over and over again. The songs of the peasant women made me feel depressed.

Принялся я было за неподслащенную наливку, но от нее болела у меня голова;

I tried drinking spirits, but it made my head ache;

да признаюсь, побоялся я сделаться пьяницею с горя, то есть самым горьким пьяницею,

and moreover, I confess I was afraid of becoming a drunkard from mere chagrin, that is to say, the saddest kind of drunkard,

чему примеров множество видел я в нашем уезде.

of which I had seen many examples in our district.

Близких соседей около меня не было, кроме двух или трех горьких, коих беседа состояла большею частию в икоте и воздыханиях. Уединение было сноснее.

I had no near neighbors, except two or three topers, whose conversation consisted for the most part of hiccups and sighs. Solitude was preferable to their society.

В четырех верстах от меня находилось богатое поместье, принадлежащее графине Б***;

Four versts from my house was a rich estate belonging to the Countess B—;

но в нем жил только управитель, а графиня посетила свое поместье только однажды,

but nobody lived there except the steward. The Countess had only visited her estate once,

в первый год своего замужества, и то прожила там не более месяца.

in the first year of her married life, and then she had remained there no longer than a month.

Однако ж во вторую весну моего затворничества разнесся слух, что графиня с мужем приедет на лето в свою деревню.

But in the second spring of my hermitical life a report was circulated that the Countess, with her husband, was coming to spend the summer on her estate.

В самом деле, они прибыли в начале июня месяца.

The report turned out to be true, for they arrived at the beginning of June.

Приезд богатого соседа есть важная эпоха для деревенских жителей.

The arrival of a rich neighbor is an important event in the lives of country people.

Помещики и их дворовые люди толкуют о том месяца два прежде и года три спустя.

The landed proprietors and the people of their households talk about it for two months beforehand and for three years afterwards.

Что касается до меня, то, признаюсь, известие о прибытии молодой и прекрасной соседки сильно на меня подействовало;

As for me, I must confess that the news of the arrival of a young and beautiful neighbor affected me strongly.

я горел нетерпением ее увидеть, и потому в первое воскресение по ее приезде отправился после обеда в село ***

I burned with impatience to see her, and the first Sunday after her arrival I set out after dinner for the village of A—,

рекомендоваться их сиятельствам, как ближайший сосед и всепокорнейший слуга.

to pay my respects to the Countess and her husband, as their nearest neighbor and most humble servant.

Лакей ввел меня в графский кабинет, а сам пошел обо мне доложить.

A lackey conducted me into the Count’s study, and then went to announce me.

Обширный кабинет был убран со всевозможною роскошью; около стен стояли шкафы с книгами, и над каждым бронзовый бюст;

The spacious apartment was furnished with every possible luxury. Around the walls were cases filled with books and surmounted by bronze busts;

над мраморным камином было широкое зеркало; пол обит был зеленым сукном и устлан коврами.

over the marble mantelpiece was a large mirror; on the floor was a green cloth covered with carpets.

Отвыкнув от роскоши в бедном углу моем и уже давно не видав чужого богатства,

Unaccustomed to luxury in my own poor corner, and not having seen the wealth of other people for a long time,

я оробел и ждал графа с каким-то трепетом, как проситель из провинции ждет выхода министра.

I awaited the appearance of the Count with some little trepidation, as a suppliant from the provinces awaits the arrival of the minister.

Двери отворились, и вошел мужчина лет тридцати двух, прекрасный собою.

The door opened, and a handsome-looking man, of about thirty-two years of age, entered the room.

Граф приблизился ко мне с видом открытым и дружелюбным; я старался ободриться и начал было себя рекомендовать, но он предупредил меня.

The Count approached me with a frank and friendly air; I endeavored to be self-possessed and began to introduce myself, but he anticipated me.

Мы сели. Разговор его, свободный и любезный, вскоре рассеял мою одичалую застенчивость;

We sat down. His conversation, which was easy and agreeable, soon dissipated my awkward bashfulness;

я уже начинал входить в обыкновенное мое положение, как вдруг вошла графиня, и смущение овладело мною пуще прежнего. В самом деле, она была красавица.

and I was already beginning to recover my usual composure, when the Countess suddenly entered, and I became more confused than ever. She was indeed beautiful.

Граф представил меня; я хотел казаться развязным, но чем больше старался взять на себя вид непринужденности, тем более чувствовал себя неловким.

The Count presented me. I wished to appear at ease, but the more I tried to assume an air of unconstraint, the more awkward I felt.

Они, чтоб дать мне время оправиться и привыкнуть к новому знакомству,

They, in order to give me time to recover myself and to become accustomed to my new acquaintances,

стали говорить между собою, обходясь со мною как с добрым соседом и без церемонии.

began to talk to each other, treating me as a good neighbor, and without ceremony.

Между тем я стал ходить взад и вперед, осматривая книги и картины. В картинах я не знаток, но одна привлекла мое внимание.

Meanwhile, I walked about the room, examining the books and pictures. I am no judge of pictures, but one of them attracted my attention.

Она изображала какой-то вид из Швейцарии; но поразила меня в ней не живопись,

It represented some view in Switzerland, but it was not the painting that struck me, but the circumstance

а то, что картина была прострелена двумя пулями, всаженными одна на другую.

that the canvas was shot through by two bullets, one planted just above the other.

— Вот хороший выстрел, — сказал я, обращаясь к графу.

“A good shot that!” said I, turning to the Count.

— Да, — отвечал он, — выстрел очень замечательный. А хорошо вы стреляете? — продолжал он.

“Yes,” replied he, “a very remarkable shot. . . . Do you shoot well?” he continued.

— Изрядно, — отвечал я, обрадовавшись, что разговор коснулся наконец предмета, мне близкого.

“Tolerably,” replied I, rejoicing that the conversation had turned at last upon a subject that was familiar to me.

— В тридцати шагах промаху в карту не дам, разумеется из знакомых пистолетов.

“At thirty paces I can manage to hit a card without fail,— I mean, of course, with a pistol that I am used to.”

— Право? — сказала графиня, с видом большой внимательности, — а ты, мой друг, попадешь ли в карту на тридцати шагах?

“Really?” said the Countess, with a look of the greatest interest. “And you, my dear, could you hit a card at thirty paces?”

— Когда-нибудь, — отвечал граф, — мы попробуем. В свое время я стрелял не худо; но вот уже четыре года, как я не брал в руки пистолета.

“Some day,” replied the Count, “we will try. In my time I did not shoot badly, but it is now four years since I touched a pistol.”

— О, — заметил я, — в таком случае бьюсь об заклад,

“Oh!” I observed, “in that case, I don’t mind laying a wager

что ваше сиятельство не попадете в карту и в двадцати шагах: пистолет требует ежедневного упражнения.

that Your Excellency will not hit the card at twenty paces; the pistol demands practice every day.

Это я знаю на опыте. У нас в полку я считался одним из лучших стрелков.

I know that from experience. In our regiment I was reckoned one of the best shots.

Однажды случилось мне целый месяц не брать пистолета: мои были в починке;

It once happened that I did not touch a pistol for a whole month, as I had sent mine to be mended;

что же бы вы думали, ваше сиятельство? В первый раз, как стал потом стрелять,

and would you believe it, Your Excellency, the first time I began to shoot again,

я дал сряду четыре промаха по бутылке в двадцати пяти шагах.

I missed a bottle four times in succession at twenty paces.

У нас был ротмистр, остряк, забавник; он тут случился и сказал мне: знать у тебя, брат, рука не подымается на бутылку.

Our captain, a witty and amusing fellow, happened to be standing by, and he said to me: ‘It is evident, my friend, that your hand will not lift itself against the bottle.’

Нет, ваше сиятельство, не должно пренебрегать этим упражнением, не то отвыкнешь как раз.

No, Your Excellency, you must not neglect to practise, or your hand will soon lose its cunning.

Лучший стрелок, которого удалось мне встречать, стрелял каждый день, по крайней мере три раза перед обедом. Это у него было заведено, как рюмка водки.

The best shot that I ever met used to shoot at least three times every day before dinner. It was as much his custom to do this as it was to drink his daily glass of brandy.”

Граф и графиня рады были, что я разговорился.

The Count and Countess seemed pleased that I had begun to talk.

— А каково стрелял он? — спросил меня граф.

“And what sort of a shot was he?” asked the Count.

— Да вот как, ваше сиятельство: бывало, увидит он, села на стену муха: вы смеетесь,

“Well, it was this way with him, Your Excellency: if he saw a fly settle on the wall — you smile,

графиня? Ей-богу, правда. Бывало, увидит муху и кричит: «Кузька, пистолет!»

Countess, but, before Heaven, it is the truth — if he saw a fly, he would call out: ‘Kouzka, my pistol!’

Кузька и несет ему заряженный пистолет. Он хлоп, и вдавит муху в стену!

Kouzka would bring him a loaded pistol — bang! and the fly would be crushed against the wall.”

— Это удивительно! — сказал граф, — а как его звали?

“Wonderful!” said the Count. “And what was his name?”

— Сильвио, ваше сиятельство.

“Silvio, Your Excellency.”

— Сильвио! — вскричал граф, вскочив со своего места; — вы знали Сильвио?

“Silvio!” exclaimed the Count, starting up. “Did you know Silvio?”

— Как не знать, ваше сиятельство; мы были с ним приятели;

“How could I help knowing him, Your Excellency: we were intimate friends;

он в нашем полку принят был, как свой брат товарищ; да вот уж лет пять, как об нем не имею никакого известия.

he was received in our regiment like a brother officer, but it is now five years since I had any tidings of him.

Так и ваше сиятельство, стало быть, знали его?

Then Your Excellency also knew him?”

— Знал, очень знал. Не рассказывал ли он вам… но нет; не думаю; не рассказывал ли он вам одного очень странного происшествия?

“Oh, yes, I knew him very well. Did he ever tell you... but no; I don’t think so; he didn’t tell you of one very strange incident in his life?”

— Не пощечина ли, ваше сиятельство, полученная им на бале от какого-то повесы?

“Does Your Excellency refer to the slap in the face that he received from some blackguard at a ball?”

— А сказывал он вам имя этого повесы?

“Did he tell you the name of this blackguard?”

— Нет, ваше сиятельство, не сказывал…

“No, Your Excellency, he never mentioned his name, … Ah!

Ах! ваше сиятельство, — продолжал я, догадываясь об истине, — извините… я не знал… уж не вы ли?..

Your Excellency!” I continued, guessing the truth: “pardon me … I did not know … could it really have been you?”

— Я сам, — отвечал граф с видом чрезвычайно расстроенным, — а простреленная картина есть памятник последней нашей встречи…

“Yes, I myself,” replied the Count, with a look of extraordinary agitation; “and that bullet-pierced picture is a memento of our last meeting.”

— Ах, милый мой, — сказала графиня, — ради бога не рассказывай; мне страшно будет слушать.

“Ah, my dear,” said the Countess, “for Heaven’s sake, do not speak about that; it would be too terrible for me to listen to.”

— Нет, — возразил граф, — я все расскажу; он знает, как я обидел его друга: пусть же узнает, как Сильвио мне отомстил.

“No,” replied the Count: “I will relate everything. He knows how I insulted his friend, and it is only right that he should know how Silvio revenged himself.”

Граф подвинул мне кресла, и я с живейшим любопытством услышал следующий рассказ.

The Count pushed a chair towards me, and with the liveliest interest I listened to the following story:

«Пять лет тому назад я женился. — Первый месяц, the honey-moon, провел я здесь, в этой деревне.

“Five years ago I got married. The first month — the honeymoon — I spent here, in this village.

Этому дому обязан я лучшими минутами жизни и одним из самых тяжелых воспоминаний.

To this house I am indebted for the happiest moments of my life, as well as for one of its most painful recollections.

Однажды вечером ездили мы вместе верхом; лошадь у жены что-то заупрямилась;

“One evening we went out together for a ride on horseback. My wife’s horse became restive;

она испугалась, отдала мне поводья и пошла пешком домой; я поехал вперед.

she grew frightened, gave the reins to me, and returned home on foot. I rode on before.

На дворе увидел я дорожную телегу; мне сказали, что у меня в кабинете сидит человек,

In the courtyard I saw a travelling carriage, and I was told that in my study sat waiting for me a man,

не хотевший объявить своего имени, но сказавший просто, что ему до меня есть дело.

who would not give his name, but who merely said that he had business with me.

Я вошел в эту комнату и увидел в темноте человека, запыленного и обросшего бородой; он стоял здесь у камина.

I entered the room and saw in the darkness a man, covered with dust and wearing a beard of several days’ growth. He was standing there, near the fireplace.

Я подошел к нему, стараясь припомнить его черты.

I approached him, trying to remember his features.

«Ты не узнал меня, граф?» — сказал он дрожащим голосом.

“‘You do not recognize me, Count?’ said he, in a quivering voice.

«Сильвио!» — закричал я, и, признаюсь, я почувствовал, как волоса стали вдруг на мне дыбом.

“‘Silvio!’ I cried, and I confess that I felt as if my hair had suddenly stood on end.

«Так точно, — продолжал он, — выстрел за мною; я приехал разрядить мой пистолет; готов ли ты?»

“‘Exactly,’ continued he. ‘There is a shot due to me, and I have come to discharge my pistol. Are you ready?’

Пистолет у него торчал из бокового кармана. Я отмерил двенадцать шагов и стал там в углу, прося его выстрелить скорее, пока жена не воротилась.

“His pistol protruded from a side pocket. I measured twelve paces and took my stand there in that corner, begging him to fire quickly, before my wife arrived.

Он медлил — он спросил огня. Подали свечи. Я запер двери, не велел никому входить и снова просил его выстрелить.

He hesitated, and asked for a light. Candles were brought in. I closed the doors, gave orders that nobody was to enter, and again begged him to fire.

Он вынул пистолет и прицелился… Я считал секунды… я думал о ней… Ужасная прошла минута! Сильвио опустил руку.

He drew out his pistol and took aim. . . . I counted the seconds. . . . I thought of her. . . . A terrible minute passed! Silvio lowered his hand.

«Жалею, — сказал он, — что пистолет заряжен не черешневыми косточками… пуля тяжела.

“‘I regret,’ said he, ‘that the pistol is not loaded with cherry-stones … the bullet is heavy.

Мне все кажется, что у нас не дуэль, а убийство: я не привык целить в безоружного.

It seems to me that this is not a duel, but a murder. I am not accustomed to taking aim at unarmed men.

Начнем сызнова; кинем жребий, кому стрелять первому».

Let us begin all over again; we will cast lots as to who shall fire first.’

Голова моя шла кругом… Кажется, я не соглашался… Наконец мы зарядили еще пистолет; свернули два билета;

“My head went round. . . . I think I raised some objection. . . . At last we loaded another pistol, and rolled up two pieces of paper.

он положил их в фуражку, некогда мною простреленную; я вынул опять первый нумер.

He placed these latter in his cap — the same through which I had once sent a bullet — and again I drew the first number.

«Ты, граф, дьявольски счастлив», — сказал он с усмешкою, которой никогда не забуду.

“‘You are devilish lucky, Count,’ said he, with a smile that I shall never forget.

Не понимаю, что со мною было и каким образом мог он меня к тому принудить… но — я выстрелил, и попал вот в эту картину.

“I don’t know what was the matter with me, or how it was that he managed to make me do it … but I fired and hit that picture.”

(Граф указывал пальцем на простреленную картину; лицо его горело как огонь;

The Count pointed with his finger to the perforated picture; his face glowed like fire;

графиня была бледнее своего платка: я не мог воздержаться от восклицания.)

the Countess was whiter than her own handkerchief; and I could not restrain an exclamation.

— Я выстрелил, — продолжал граф, — и, слава богу, дал промах;

“I fired,” continued the Count, “and, thank Heaven, missed my aim.

тогда Сильвио… (в эту минуту он был, право, ужасен) Сильвио стал в меня прицеливаться.

Then Silvio … at that moment he was really terrible … Silvio raised his hand to take aim at me.

Вдруг двери отворились, Маша вбегает и с визгом кидается мне на шею. Ее присутствие возвратило мне всю бодрость.

Suddenly the door opens, Masha rushes into the room, and with a loud shriek throws herself upon my neck. Her presence restored to me all my courage.

«Милая, — сказал я ей, — разве ты не видишь, что мы шутим? Как же ты перепугалась! поди, выпей стакан воды и приди к нам;

“‘My dear,’ said I to her, ‘don’t you see that we are joking? How frightened you are! Go and drink a glass of water and then come back to us;

я представлю тебе старинного друга и товарища». Маше все еще не верилось.

I will introduce you to an old friend and comrade.’ Masha still doubted.

«Скажите, правду ли муж говорит? — сказала она, обращаясь к грозному Сильвио, — правда ли, что вы оба шутите?»

“‘Tell me, is my husband speaking the truth?’ said she, turning to the terrible Silvio: ‘is it true that you are only joking?’

— «Он всегда шутит, графиня, — отвечал ей Сильвио, — однажды дал он мне шутя пощечину,

“‘He is always joking, Countess,’ replied Silvio: ‘once he gave me a slap in the face in a joke;

шутя прострелил мне вот эту фуражку, шутя дал сейчас по мне промах; теперь и мне пришла охота пошутить…»

on another occasion he sent a bullet through my cap in a joke; and just now, when he fired at me and missed me, it was all in a joke. And now I feel inclined for a joke.’

С этим словом он хотел в меня прицелиться… при ней! Маша бросилась к его ногам.

“With these words he raised his pistol to take aim at me — right before her! Masha threw herself at his feet.

«Встань, Маша, стыдно! — закричал я в бешенстве; — а вы, сударь, перестанете ли издеваться над бедной женщиной? Будете ли вы стрелять или нет?»

“‘Rise, Masha; are you not ashamed!’ I cried in a rage: ‘and you, sir, will you cease to make fun of a poor woman? Will you fire or not?’

— «Не буду, — отвечал Сильвио, — я доволен: я видел твое смятение, твою робость; я заставил тебя выстрелить по мне, с меня довольно.

“‘I will not,’ replied Silvio: ‘I am satisfied. I have seen your confusion, your alarm. I forced you to fire at me. That is sufficient.

Будешь меня помнить. Предаю тебя твоей совести».

You will remember me. I leave you to your conscience.’

Тут он было вышел, но остановился в дверях, оглянулся на простреленную мною картину, выстрелил в нее, почти не целясь, и скрылся.

“Then he turned to go, but pausing in the doorway, and looking at the picture that my shot had passed through, he fired at it almost without taking aim, and disappeared.

Жена лежала в обмороке; люди не смели его остановить и с ужасом на него глядели;

My wife had fainted away; the servants did not venture to stop him, the mere look of him filled them with terror.

он вышел на крыльцо, кликнул ямщика и уехал, прежде чем успел я опомниться».

He went out upon the steps, called his coachman, and drove off before I could recover myself.”

Граф замолчал. Таким образом узнал я конец повести, коей начало некогда так поразило меня. С героем оной уже я не встречался.

The Count was silent. In this way I learned the end of the story, whose beginning had once made such a deep impression upon me. The hero of it I never saw again.

Сказывают, что Сильвио, во время возмущения Александра Ипсиланти, предводительствовал отрядом этеристов и был убит в сражении под Скулянами.

It is said that Silvio commanded a detachment of Hetairists during the revolt under Alexander Ipsilanti, and that he was killed in the battle of Skoulana.

Стрелялись мы.
Баратынский.

Я поклялся застрелить его по праву дуэли
(за ним остался еще мой выстрел).
Вечер на бивуаке.

I

МЫ стояли в местечке ***. Жизнь армейского офицера известна. Утром ученье, манеж; обед у полкового командира или в жидовском трактире; вечером пунш и карты. В *** не было ни одного открытого дома, ни одной невесты; мы собирались друг у друга, где, кроме своих мундиров, не видали ничего.

Один только человек принадлежал нашему обществу, не будучи военным. Ему было около тридцати пяти лет, и мы за то почитали его стариком. Опытность давала ему перед нами многие преимущества; к тому же его обыкновенная угрюмость, крутой нрав и злой язык имели сильное влияние на молодые наши умы. Какая-то таинственность окружала его судьбу; он казался русским, а носил иностранное имя. Некогда он служил в гусарах, и даже счастливо; никто не знал причины, побудившей его выйти в отставку и поселиться в бедном местечке, где жил он вместе и бедно и расточительно: ходил вечно пешком, в изношенном черном сертуке, а держал открытый стол для всех офицеров нашего полка. Правда, обед его состоял из двух или трех блюд, изготовленных отставным солдатом, но шампанское лилось притом рекою. Никто не знал ни его состояния, ни его доходов, и никто не осмеливался о том его спрашивать. У него водились книги, большею частию военные, да романы. Он охотно давал их читать, никогда не требуя их назад; зато никогда не возвращал хозяину книги, им занятой. Главное упражнение его состояло в стрельбе из пистолета. Стены его комнаты были все источены пулями, все в скважинах, как соты пчелиные. Богатое собрание пистолетов было единственной роскошью бедной мазанки, где он жил. Искусство, до коего достиг он, было неимоверно, и если б он вызвался пулей сбить грушу с фуражки кого б то ни было, никто б в нашем полку не усумнился подставить ему своей головы. Разговор между нами касался часто поединков; Сильвио (так назову его) никогда в него не вмешивался. На вопрос, случалось ли ему драться, отвечал он сухо, что случалось, но в подробности не входил, и видно было, что таковые вопросы были ему неприятны. Мы полагали, что на совести его лежала какая-нибудь несчастная жертва его ужасного искусства. Впрочем, нам и в голову не приходило подозревать в нем что-нибудь похожее на робость. Есть люди, коих одна наружность удаляет таковые подозрения. Нечаянный случай всех нас изумил.

Однажды человек десять наших офицеров обедали у Сильвио. Пили по-обыкновенному, то есть очень много; после обеда стали мы уговаривать хозяина прометать нам банк. Долго он отказывался, ибо никогда почти не играл; наконец велел подать карты, высыпал на стол полсотни червонцев и сел метать. Мы окружили его, и игра завязалась. Сильвио имел обыкновение за игрою хранить совершенное молчание, никогда не спорил и не объяснялся. Если понтёру случалось обсчитаться, то он тотчас или доплачивал достальное, или записывал лишнее. Мы уж это знали и не мешали ему хозяйничать по-своему; но между нами находился офицер, недавно к нам переведенный. Он, играя тут же, в рассеянности загнул лишний угол. Сильвио взял мел и уравнял счет по своему обыкновению. Офицер, думая, что он ошибся, пустился в объяснения. Сильвио молча продолжал метать. Офицер, потеряв терпение, взял щетку и стер то, что казалось ему напрасно записанным. Сильвио взял мел и записал снова. Офицер, разгоряченный вином, игрою и смехом товарищей, почел себя жестоко обиженным и, в бешенстве схватив со стола медный шандал, пустил его в Сильвио, который едва успел отклониться от удара. Мы смутились. Сильвио встал, побледнев от злости, и с сверкающими глазами сказал: «Милостивый государь, извольте выйти, и благодарите бога, что это случилось у меня в доме».

Мы не сомневались в последствиях и полагали нового товарища уже убитым. Офицер вышел вон, сказав, что за обиду готов отвечать, как будет угодно господину банкомету. Игра продолжалась еще несколько минут; но, чувствуя, что хозяину было не до игры, мы отстали один за другим и разбрелись по квартирам, толкуя о скорой ваканции.

На другой день в манеже мы спрашивали уже, жив ли еще бедный поручик, как сам он явился между нами; мы сделали ему тот же вопрос. Он отвечал, что об Сильвио не имел он еще никакого известия. Это нас удивило. Мы пошли к Сильвио и нашли его на дворе, сажающего пулю на пулю в туза, приклеенного к воротам. Он принял нас по-обыкновенному, ни слова не говоря о вчерашнем происшествии. Прошло три дня, поручик был еще жив. Мы с удивлением спрашивали: неужели Сильвио не будет драться? Сильвио не дрался. Он довольствовался очень легким объяснением и помирился.

Это было чрезвычайно повредило ему во мнении молодежи. Недостаток смелости менее всего извиняется молодыми людьми, которые в храбрости обыкновенно видят верх человеческих достоинств и извинение всевозможных пороков. Однако ж мало-помалу все было забыто, и Сильвио снова приобрел прежнее свое влияние.

Один я не мог уже к нему приблизиться. Имея от природы романическое воображение, я всех сильнее прежде сего был привязан к человеку, коего жизнь была загадкою и который казался мне героем таинственной какой-то повести. Он любил меня; по крайней мере со мной одним оставлял обыкновенное свое резкое злоречие и говорил о разных предметах с простодушием и необыкновенною приятностию. Но после несчастного вечера мысль, что честь его была замарана и не омыта по его собственной вине, эта мысль меня не покидала и мешала мне обходиться с ним по-прежнему; мне было совестно на него глядеть. Сильвио был слишком умен и опытен, чтобы этого не заметить и не угадывать тому причины. Казалось, это огорчало его; по крайней мере я заметил раза два в нем желание со мною объясниться; но я избегал таких случаев, и Сильвио от меня отступился. С тех пор видался я с ним только при товарищах, и прежние откровенные разговоры наши прекратились.

Рассеянные жители столицы не имеют понятия о многих впечатлениях, столь известных жителям деревень или городков, например об ожидании почтового дня: во вторник и пятницу полковая наша канцелярия бывала полна офицерами: кто ждал денег, кто письма, кто газет. Пакеты обыкновенно тут же распечатывались, новости сообщались, и канцелярия представляла картину самую оживленную. Сильвио получал письма, адресованные в наш полк, и обыкновенно тут же находился. Однажды подали ему пакет, с которого он сорвал печать с видом величайшего нетерпения. Пробегая письмо, глаза его сверкали. Офицеры, каждый занятый своими письмами, ничего не заметили. «Господа, — сказал им Сильвио, — обстоятельства требуют немедленного моего отсутствия; еду сегодня в ночь; надеюсь, что вы не откажетесь отобедать у меня в последний раз. Я жду и вас, — продолжал он, обратившись ко мне, — жду непременно». С сим словом он поспешно вышел; а мы, согласясь соединиться у Сильвио, разошлись каждый в свою сторону.

Я пришел к Сильвио в назначенное время и нашел у него почти весь полк. Все его добро было уже уложено; оставались одни голые, простреленные стены. Мы сели за стол; хозяин был чрезвычайно в духе, и скоро веселость его соделалась общею; пробки хлопали поминутно, стаканы пенились и шипели беспрестанно, и мы со всевозможным усердием желали отъезжающему доброго пути и всякого блага. Встали из-за стола уже поздно вечером. При разборе фуражек Сильвио, со всеми прощаясь, взял меня за руку и остановил в ту самую минуту, как собирался я выйти. «Мне нужно с вами поговорить», — сказал он тихо. Я остался.

Гости ушли; мы остались вдвоем, сели друг противу друга и молча закурили трубки. Сильвио был озабочен; не было уже и следов его судорожной веселости. Мрачная бледность, сверкающие глаза и густой дым, выходящий изо рту, придавали ему вид настоящего дьявола. Прошло несколько минут, и Сильвио прервал молчание.

— Может быть, мы никогда больше не увидимся, — сказал он мне, — перед разлукой я хотел с вами объясниться. Вы могли заметить, что я мало уважаю постороннее мнение; но я вас люблю, и чувствую: мне было бы тягостно оставить в вашем уме несправедливое впечатление.

Он остановился и стал набивать выгоревшую свою трубку; я молчал, потупя глаза.

— Вам было странно, — продолжал он, — что я не требовал удовлетворения от этого пьяного сумасброда Р***. Вы согласитесь, что, имея право выбрать оружие, жизнь его была в моих руках, а моя почти безопасна: я мог бы приписать умеренность мою одному великодушию, но не хочу лгать. Если б я мог наказать Р***, не подвергая вовсе моей жизни, то я б ни за что не простил его.

Я смотрел на Сильвио с изумлением. Таковое признание совершенно смутило меня. Сильвио продолжал.

— Так точно: я не имею права подвергать себя смерти. Шесть лет тому назад я получил пощечину, и враг мой еще жив.

Любопытство мое сильно было возбуждено.

— Вы с ним не дрались? — спросил я. — Обстоятельства, верно, вас разлучили?

— Я с ним дрался, — отвечал Сильвио, — и вот памятник нашего поединка.

Сильвио встал и вынул из картона красную шапку с золотою кистью, с галуном (то, что французы называют bonnet de police); он ее надел; она была прострелена на вершок ото лба.

— Вы знаете, — продолжал Сильвио, — что я служил в *** гусарском полку. Характер мой вам известен: я привык первенствовать, но смолоду это было во мне страстию. В наше время буйство было в моде: я был первым буяном по армии. Мы хвастались пьянством: я перепил славного Бурцова, воспетого Денисом Давыдовым. Дуэли в нашем полку случались поминутно: я на всех бывал или свидетелем, или действующим лицом. Товарищи меня обожали, а полковые командиры, поминутно сменяемые, смотрели на меня, как на необходимое зло.

Я спокойно (или беспокойно) наслаждался моею славою, как определился к нам молодой человек богатой и знатной фамилии (не хочу назвать его). Отроду не встречал счастливца столь блистательного! Вообразите себе молодость, ум, красоту, веселость самую бешеную, храбрость самую беспечную, громкое имя, деньги, которым не знал он счета и которые никогда у него не переводились, и представьте себе, какое действие должен был он произвести между нами. Первенство мое поколебалось. Обольщенный моею славою, он стал было искать моего дружества; но я принял его холодно, и он безо всякого сожаления от меня удалился. Я его возненавидел. Успехи его в полку и в обществе женщин приводили меня в совершенное отчаяние. Я стал искать с ним ссоры; на эпиграммы мои отвечал он эпиграммами, которые всегда казались мне неожиданнее и острее моих и которые, конечно, не в пример были веселее: он шутил, а я злобствовал. Наконец однажды на бале у польского помещика, видя его предметом внимания всех дам, и особенно самой хозяйки, бывшей со мною в связи, я сказал ему на ухо какую-то плоскую грубость. Он вспыхнул и дал мне пощечину. Мы бросились к саблям; дамы попадали в обморок; нас растащили, и в ту же ночь поехали мы драться.

Это было на рассвете. Я стоял на назначенном месте с моими тремя секундантами. С неизъяснимым нетерпением ожидал я моего противника. Весеннее солнце взошло, и жар уже наспевал. Я увидел его издали. Он шел пешком, с мундиром на сабле, сопровождаемый одним секундантом. Мы пошли к нему навстречу. Он приближился, держа фуражку, наполненную черешнями. Секунданты отмерили нам двенадцать шагов. Мне должно было стрелять первому: но волнение злобы во мне было столь сильно, что я не понадеялся на верность руки и, чтобы дать себе время остыть, уступал ему первый выстрел; противник мой не соглашался. Положили бросить жребий: первый нумер достался ему, вечному любимцу счастия. Он прицелился и прострелил мне фуражку. Очередь была за мною. Жизнь его наконец была в моих руках; я глядел на него жадно, стараясь уловить хотя одну тень беспокойства… Он стоял под пистолетом, выбирая из фуражки спелые черешни и выплевывая косточки, которые долетали до меня. Его равнодушие взбесило меня. Что пользы мне, подумал я, лишить его жизни, когда он ею вовсе не дорожит? Злобная мысль мелькнула в уме моем. Я опустил пистолет. «Вам, кажется, теперь не до смерти, — сказал я ему, — вы изволите завтракать; мне не хочется вам помешать». — «Вы ничуть не мешаете мне, — возразил он, — извольте себе стрелять, а впрочем, как вам угодно: выстрел ваш остается за вами; я всегда готов к вашим услугам». Я обратился к секундантам, объявив, что нынче стрелять не намерен, и поединок тем и кончился.

Я вышел в отставку и удалился в это местечко. С тех пор не прошло ни одного дня, чтоб я не думал о мщении. Ныне час мой настал…

Сильвио вынул из кармана утром полученное письмо и дал мне его читать. Кто-то (казалось, его поверенный по делам) писал ему из Москвы, что известная особа скоро должна вступить в законный брак с молодой и прекрасной девушкой.

— Вы догадываетесь, — сказал Сильвио, — кто эта известная особа. Еду в Москву. Посмотрим, так ли равнодушно примет он смерть перед своей свадьбой, как некогда ждал ее за черешнями!

При сих словах Сильвио встал, бросил об пол свою фуражку и стал ходить взад и вперед по комнате, как тигр по своей клетке. Я слушал его неподвижно; странные, противуположные чувства волновали меня.

Слуга вошел и объявил, что лошади готовы. Сильвио крепко сжал мне руку; мы поцеловались. Он сел в тележку, где лежали два чемодана, один с пистолетами, другой с его пожитками. Мы простились еще раз, и лошади поскакали.

II

ПРОШЛО несколько лет, и домашние обстоятельства принудили меня поселиться в бедной деревеньке H** уезда. Занимаясь хозяйством, я не переставал тихонько воздыхать о прежней моей шумной и беззаботной жизни. Всего труднее было мне привыкнуть проводить осенние и зимние вечера в совершенном уединении. До обеда кое-как еще дотягивал я время, толкуя со старостой, разъезжая по работам или обходя новые заведения; но коль скоро начинало смеркаться, я совершенно не знал куда деваться. Малое число книг, найденных мною под шкафами и в кладовой, были вытвержены мною наизусть. Все сказки, которые только могла запомнить ключница Кириловна, были мне пересказаны; песни баб наводили на меня тоску. Принялся я было за неподслащенную наливку, но от нее болела у меня голова; да признаюсь, побоялся я сделаться пьяницею с горя, то есть самым горьким пьяницею, чему примеров множество видел я в нашем уезде. Близких соседей около меня не было, кроме двух или трех горьких, коих беседа состояла большею частию в икоте и воздыханиях. Уединение было сноснее.

В четырех верстах от меня находилось богатое поместье, принадлежащее графине Б***; но в нем жил только управитель, а графиня посетила свое поместье только однажды, в первый год своего замужества, и то прожила там не более месяца. Однако ж во вторую весну моего затворничества разнесся слух, что графиня с мужем приедет на лето в свою деревню. В самом деле, они прибыли в начале июня месяца.

Приезд богатого соседа есть важная эпоха для деревенских жителей. Помещики и их дворовые люди толкуют о том месяца два прежде и года три спустя. Что касается до меня, то, признаюсь, известие о прибытии молодой и прекрасной соседки сильно на меня подействовало; я горел нетерпением ее увидеть, и потому в первое воскресение по ее приезде отправился после обеда в село *** рекомендоваться их сиятельствам, как ближайший сосед и всепокорнейший слуга.

Лакей ввел меня в графский кабинет, а сам пошел обо мне доложить. Обширный кабинет был убран со всевозможною роскошью; около стен стояли шкафы с книгами, и над каждым бронзовый бюст; над мраморным камином было широкое зеркало; пол обит был зеленым сукном и устлан коврами. Отвыкнув от роскоши в бедном углу моем и уже давно не видав чужого богатства, я оробел и ждал графа с каким-то трепетом, как проситель из провинции ждет выхода министра. Двери отворились, и вошел мужчина лет тридцати двух, прекрасный собою. Граф приблизился ко мне с видом открытым и дружелюбным; я старался ободриться и начал было себя рекомендовать, но он предупредил меня. Мы сели. Разговор его, свободный и любезный, вскоре рассеял мою одичалую застенчивость; я уже начинал входить в обыкновенное мое положение, как вдруг вошла графиня, и смущение овладело мною пуще прежнего. В самом деле, она была красавица. Граф представил меня; я хотел казаться развязным, но чем больше старался взять на себя вид непринужденности, тем более чувствовал себя неловким. Они, чтоб дать мне время оправиться и привыкнуть к новому знакомству, стали говорить между собою, обходясь со мною как с добрым соседом и без церемонии. Между тем я стал ходить взад и вперед, осматривая книги и картины. В картинах я не знаток, но одна привлекла мое внимание. Она изображала какой-то вид из Швейцарии; но поразила меня в ней не живопись, а то, что картина была прострелена двумя пулями, всаженными одна на другую.

— Вот хороший выстрел, — сказал я, обращаясь к графу.

— Да, — отвечал он, — выстрел очень замечательный. А хорошо вы стреляете? — продолжал он.

— Изрядно, — отвечал я, обрадовавшись, что разговор коснулся наконец предмета, мне близкого. — В тридцати шагах промаху в карту не дам, разумеется из знакомых пистолетов.

— Право? — сказала графиня, с видом большой внимательности, — а ты, мой друг, попадешь ли в карту на тридцати шагах?

— Когда-нибудь, — отвечал граф, — мы попробуем. В свое время я стрелял не худо; но вот уже четыре года, как я не брал в руки пистолета.

— О, — заметил я, — в таком случае бьюсь об заклад, что ваше сиятельство не попадете в карту и в двадцати шагах: пистолет требует ежедневного упражнения. Это я знаю на опыте. У нас в полку я считался одним из лучших стрелков. Однажды случилось мне целый месяц не брать пистолета: мои были в починке; что же бы вы думали, ваше сиятельство? В первый раз, как стал потом стрелять, я дал сряду четыре промаха по бутылке в двадцати пяти шагах. У нас был ротмистр, остряк, забавник; он тут случился и сказал мне: знать у тебя, брат, рука не подымается на бутылку. Нет, ваше сиятельство, не должно пренебрегать этим упражнением, не то отвыкнешь как раз. Лучший стрелок, которого удалось мне встречать, стрелял каждый день, по крайней мере три раза перед обедом. Это у него было заведено, как рюмка водки.

Граф и графиня рады были, что я разговорился.

— А каково стрелял он? — спросил меня граф.

— Да вот как, ваше сиятельство: бывало, увидит он, села на стену муха: вы смеетесь, графиня? Ей-богу, правда. Бывало, увидит муху и кричит: «Кузька, пистолет!» Кузька и несет ему заряженный пистолет. Он хлоп, и вдавит муху в стену!

— Это удивительно! — сказал граф, — а как его звали?

— Сильвио, ваше сиятельство.

— Сильвио! — вскричал граф, вскочив со своего места; — вы знали Сильвио?

— Как не знать, ваше сиятельство; мы были с ним приятели; он в нашем полку принят был, как свой брат товарищ; да вот уж лет пять, как об нем не имею никакого известия. Так и ваше сиятельство, стало быть, знали его?

— Знал, очень знал. Не рассказывал ли он вам… но нет; не думаю; не рассказывал ли он вам одного очень странного происшествия?

— Не пощечина ли, ваше сиятельство, полученная им на бале от какого-то повесы?

— А сказывал он вам имя этого повесы?

— Нет, ваше сиятельство, не сказывал… Ах! ваше сиятельство, — продолжал я, догадываясь об истине, — извините… я не знал… уж не вы ли?..

— Я сам, — отвечал граф с видом чрезвычайно расстроенным, — а простреленная картина есть памятник последней нашей встречи…

— Ах, милый мой, — сказала графиня, — ради бога не рассказывай; мне страшно будет слушать.

— Нет, — возразил граф, — я все расскажу; он знает, как я обидел его друга: пусть же узнает, как Сильвио мне отомстил.

Граф подвинул мне кресла, и я с живейшим любопытством услышал следующий рассказ.

«Пять лет тому назад я женился. — Первый месяц, the honey-moon, провел я здесь, в этой деревне. Этому дому обязан я лучшими минутами жизни и одним из самых тяжелых воспоминаний.

Однажды вечером ездили мы вместе верхом; лошадь у жены что-то заупрямилась; она испугалась, отдала мне поводья и пошла пешком домой; я поехал вперед. На дворе увидел я дорожную телегу; мне сказали, что у меня в кабинете сидит человек, не хотевший объявить своего имени, но сказавший просто, что ему до меня есть дело. Я вошел в эту комнату и увидел в темноте человека, запыленного и обросшего бородой; он стоял здесь у камина. Я подошел к нему, стараясь припомнить его черты. «Ты не узнал меня, граф?» — сказал он дрожащим голосом. «Сильвио!» — закричал я, и, признаюсь, я почувствовал, как волоса стали вдруг на мне дыбом. «Так точно, — продолжал он, — выстрел за мною; я приехал разрядить мой пистолет; готов ли ты?» Пистолет у него торчал из бокового кармана. Я отмерил двенадцать шагов и стал там в углу, прося его выстрелить скорее, пока жена не воротилась. Он медлил — он спросил огня. Подали свечи. Я запер двери, не велел никому входить и снова просил его выстрелить. Он вынул пистолет и прицелился… Я считал секунды… я думал о ней… Ужасная прошла минута! Сильвио опустил руку. «Жалею, — сказал он, — что пистолет заряжен не черешневыми косточками… пуля тяжела. Мне все кажется, что у нас не дуэль, а убийство: я не привык целить в безоружного. Начнем сызнова; кинем жребий, кому стрелять первому». Голова моя шла кругом… Кажется, я не соглашался… Наконец мы зарядили еще пистолет; свернули два билета; он положил их в фуражку, некогда мною простреленную; я вынул опять первый нумер. «Ты, граф, дьявольски счастлив», — сказал он с усмешкою, которой никогда не забуду. Не понимаю, что со мною было и каким образом мог он меня к тому принудить… но — я выстрелил, и попал вот в эту картину. (Граф указывал пальцем на простреленную картину; лицо его горело как огонь; графиня была бледнее своего платка: я не мог воздержаться от восклицания.)

— Я выстрелил, — продолжал граф, — и, слава богу, дал промах; тогда Сильвио… (в эту минуту он был, право, ужасен) Сильвио стал в меня прицеливаться. Вдруг двери отворились, Маша вбегает и с визгом кидается мне на шею. Ее присутствие возвратило мне всю бодрость. «Милая, — сказал я ей, — разве ты не видишь, что мы шутим? Как же ты перепугалась! поди, выпей стакан воды и приди к нам; я представлю тебе старинного друга и товарища». Маше все еще не верилось. «Скажите, правду ли муж говорит? — сказала она, обращаясь к грозному Сильвио, — правда ли, что вы оба шутите?» — «Он всегда шутит, графиня, — отвечал ей Сильвио, — однажды дал он мне шутя пощечину, шутя прострелил мне вот эту фуражку, шутя дал сейчас по мне промах; теперь и мне пришла охота пошутить…» С этим словом он хотел в меня прицелиться… при ней! Маша бросилась к его ногам. «Встань, Маша, стыдно! — закричал я в бешенстве; — а вы, сударь, перестанете ли издеваться над бедной женщиной? Будете ли вы стрелять или нет?» — «Не буду, — отвечал Сильвио, — я доволен: я видел твое смятение, твою робость; я заставил тебя выстрелить по мне, с меня довольно. Будешь меня помнить. Предаю тебя твоей совести». Тут он было вышел, но остановился в дверях, оглянулся на простреленную мною картину, выстрелил в нее, почти не целясь, и скрылся. Жена лежала в обмороке; люди не смели его остановить и с ужасом на него глядели; он вышел на крыльцо, кликнул ямщика и уехал, прежде чем успел я опомниться».

Граф замолчал. Таким образом узнал я конец повести, коей начало некогда так поразило меня. С героем оной уже я не встречался. Сказывают, что Сильвио, во время возмущения Александра Ипсиланти, предводительствовал отрядом этеристов и был убит в сражении под Скулянами.