Table of Contents

1. TITLE PAGE

2. COPYRIGHT

3. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

4. I

5. II

6. III

7. IV

8. V

9. VI

10. VII

11. ЧАСТЬ ВТОРАЯ

12. I

13. II

14. III

15. IV

16. V

17. VI

18. VII

19. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

20. I

21. II

22. III

23. IV

24. V

25. VI

26. ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

27. I

28. II

29. III

30. IV

31. V

32. VI

33. ЧАСТЬ ПЯТАЯ

34. I

35. II

36. III

37. IV

38. V

39. ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

40. I

41. II

42. III

43. IV

44. V

45. VI

46. VII

47. VIII

48. ЭПИЛОГ

49. I

50. II

51. ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ (RUSSIAN)

Федор Михайлович Достоевский
Преступление и наказание / Crime and Punishment
Bilingual Edition
Translated by Constance Garnett

Tap on the underlined cross-references to switch between the dual language version and the original.

Both the original work and the translation are in the public domain. All rights for the aligned bilingual editions and for the amended translations are owned by Doppeltext.

We offer many other innovative bilingual titles. Visit www.doppeltext.com to learn more.

We welcome your feedback and questions.

Doppeltext
Igor Kogan & Tatiana Zelenska
Karwendelstr. 25
81369 Munich
Germany
+49-89-74 79 28 26
www.doppeltext.com
info@doppeltext.com

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

PART I

I

В НАЧАЛЕ июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С—м переулке, на улицу

On an exceptionally hot evening early in July a young man left the garret which he rented from lodgers in S— Lane, came out to the street,

и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К—ну мосту.

and headed slowly, as though in hesitation, towards K— bridge.

Он благополучно избегнул встречи с своею хозяйкой на лестнице.

He had successfully avoided meeting his landlady on the staircase.

Каморка его приходилась под самою кровлей высокого пятиэтажного дома и походила более на шкаф, чем на квартиру.

His garret was under the roof of a high, five-storied house and was more like a cupboard than a room.

Квартирная же хозяйка его, у которой он нанимал эту каморку с обедом и прислугой, помещалась одною лестницей ниже, в отдельной квартире,

The landlady who provided him with garret, dinners, and attendance, lived on the floor below, in a separate flat,

и каждый раз, при выходе на улицу, ему непременно надо было проходить мимо хозяйкиной кухни, почти всегда настежь отворенной на лестницу.

and every time he went out he was obliged to pass her kitchen, the door of which invariably stood open.

И каждый раз молодой человек, проходя мимо, чувствовал какое-то болезненное и трусливое ощущение, которого стыдился и от которого морщился.

And each time he passed, the young man had a sick, frightened feeling, which made him scowl and feel ashamed.

Он был должен кругом хозяйке и боялся с нею встретиться.

He was hopelessly in debt to his landlady, and was afraid of meeting her.

Не то чтоб он был так труслив и забит, совсем даже напротив;

This was not because he was cowardly and abject, quite the contrary;

но с некоторого времени он был в раздражительном и напряженном состоянии, похожем на ипохондрию.

but for some time past he had been in an overstrained irritable condition, verging on hypochondria.

Он до того углубился в себя и уединился от всех, что боялся даже всякой встречи, не только встречи с хозяйкой.

He had become so completely absorbed in himself, and isolated from his fellows that he dreaded meeting, not only his landlady, but anyone at all.

Он был задавлен бедностью; но даже стесненное положение перестало в последнее время тяготить его.

He was crushed by poverty, but the anxieties of his position had of late ceased to weigh upon him.

Насущными делами своими он совсем перестал и не хотел заниматься. Никакой хозяйки, в сущности, он не боялся, что бы та ни замышляла против него.

He had given up attending to matters of practical importance; he had lost all desire to do so. Nothing that any landlady could do had a real terror for him.

Но останавливаться на лестнице, слушать всякий вздор про всю эту обыденную дребедень, до которой ему нет никакого дела,

But to be stopped on the stairs, to be forced to listen to her trivial, irrelevant gossip,

все эти приставания о платеже, угрозы, жалобы, и при этом самому изворачиваться, извиняться, лгать,

to pestering demands for payment, threats and complaints, and to rack his brains for excuses, to prevaricate, to lie

— нет уж, лучше проскользнуть как-нибудь кошкой по лестнице и улизнуть, чтобы никто не видал.

— no, rather than that, he would creep down the stairs like a cat and slip out unseen.

Впрочем, на этот раз страх встречи с своею кредиторшей даже его самого поразил по выходе на улицу.

This evening, however, on coming out into the street, he became acutely aware of his fears.

«На какое дело хочу покуситься и в то же время каких пустяков боюсь! — подумал он с странною улыбкой.

“I want to attempt a thing like that and am frightened by these trifles,” he thought, with an odd smile.

— Гм… да… все в руках человека, и все-то он мимо носу проносит единственно от одной трусости… это уж аксиома…

“Hm… yes, all is in a man’s hands and he lets it all slip from cowardice, that’s an axiom.

Любопытно, чего люди больше всего боятся? Нового шага, нового собственного слова они всего больше боятся…

It would be interesting to know what it is men are most afraid of. Taking a new step, uttering a new word is what they fear most....

А впрочем, я слишком много болтаю. Оттого и ничего не делаю, что болтаю. Пожалуй, впрочем, и так: оттого болтаю, что ничего не делаю.

But I am talking too much. It’s because I chatter that I do nothing. Or perhaps it is that I chatter because I do nothing.

Это я в этот последний месяц выучился болтать, лежа по целым суткам в углу и думая… о царе Горохе.

I’ve learned to chatter this last month, lying for days together in my den thinking… of Jack the Giant-killer.

Ну зачем я теперь иду? Разве я способен на это? Разве это серьезно? Совсем не серьезно.

Why am I going there now? Am I capable of that? Is that serious? It is not serious at all.

Так, ради фантазии сам себя тешу; игрушки! Да, пожалуй, что и игрушки!»

It’s simply a fantasy to amuse myself; a plaything! Yes, maybe it is a plaything.”

На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич,

The heat in the street was terrible: and the airlessness, the bustle and the plaster, scaffolding, bricks,

пыль и та особенная летняя вонь, столь известная каждому петербуржцу, не имеющему возможности нанять дачу,

and dust all about him, and that special Petersburg stench, so familiar to all who are unable to get out of town in summer

— все это разом неприятно потрясло и без того уже расстроенные нервы юноши.

— all worked painfully upon the young man’s already overwrought nerves.

Нестерпимая же вонь из распивочных, которых в этой части города особенное множество,

The insufferable stench from the pot-houses, which are particularly numerous in that part of the town,

и пьяные, поминутно попадавшиеся, несмотря на буднее время, довершили отвратительный и грустный колорит картины.

and the drunken men whom he met continually, although it was a working day, completed the revolting misery of the picture.

Чувство глубочайшего омерзения мелькнуло на миг в тонких чертах молодого человека.

An expression of the profoundest disgust gleamed for a moment in the young man’s refined face.

Кстати, он был замечательно хорош собою, с прекрасными темными глазами, темно-рус, ростом выше среднего, тонок и строен.

He was, by the way, exceptionally handsome, above the average in height, slim, well-built, with beautiful dark eyes and dark brown hair.

Но скоро он впал как бы в глубокую задумчивость, даже, вернее сказать, как бы в какое-то забытье,

Soon he sank into deep thought, or more accurately speaking into a complete blankness of mind;

и пошел, уже не замечая окружающего, да и не желая его замечать.

he walked along not observing what was about him and not caring to observe it.

Изредка только бормотал он что-то про себя, от своей привычки к монологам, в которой он сейчас сам себе признался.

From time to time, he would mutter something, from the habit of talking to himself, to which he had just confessed.

В эту же минуту он и сам сознавал, что мысли его порою мешаются и что он очень слаб: второй день, как уж он почти совсем ничего не ел.

At these moments he would become conscious that his ideas were sometimes in a tangle and that he was very weak; for two days he had scarcely tasted food.

Он был до того худо одет, что иной, даже и привычный человек, посовестился бы днем выходить в таких лохмотьях на улицу.

He was so badly dressed that even a man accustomed to shabbiness would have been ashamed to be seen in the street in such rags.

Впрочем, квартал был таков, что костюмом здесь было трудно кого-нибудь удивить.

In that quarter of the town, however, scarcely any shortcoming in dress would have created surprise.

Близость Сенной, обилие известных заведений и, по преимуществу, цеховое и ремесленное население,

Owing to the proximity of the Hay Market, the number of establishments of bad character, the preponderance of the trading and working class population

скученное в этих серединных петербургских улицах и переулках,

crowded in these streets and alleys in the heart of Petersburg,

пестрили иногда общую панораму такими субъектами, что странно было бы и удивляться при встрече с иною фигурой.

types so various were to be seen in the streets that no figure, however queer, would have caused surprise.

Но столько злобного презрения уже накопилось в душе молодого человека,

But there was such accumulated bitterness and contempt in the young man’s heart,

что, несмотря на всю свою, иногда очень молодую, щекотливость, он менее всего совестился своих лохмотьев на улице.

that, in spite of all the fastidiousness of youth, he minded his rags least of all in the street.

Другое дело при встрече с иными знакомыми или с прежними товарищами, с которыми вообще он не любил встречаться…

It was a different matter when he met with acquaintances or with former fellow students, whom, indeed, he disliked meeting at any time.

А между тем, когда один пьяный, которого неизвестно почему и куда провозили в это время по улице в огромной телеге, запряженной огромною ломовою лошадью,

And yet when a drunken man who, for some unknown reason, was being taken somewhere in a huge waggon dragged by a heavy dray horse,

крикнул ему вдруг, проезжая: «Эй ты, немецкий шляпник!» — и заорал во все горло, указывая на него рукой,

suddenly shouted at him as he drove past: “Hey there, German hatter” bawling at the top of his voice and pointing at him

— молодой человек вдруг остановился и судорожно схватился за свою шляпу.

— the young man stopped suddenly and clutched tremulously at his hat.

Шляпа эта была высокая, круглая, циммермановская, но вся уже изношенная, совсем рыжая,

It was a tall round hat from Zimmerman’s, but completely worn out, rusty with age,

вся в дырах и пятнах, без полей и самым безобразнейшим углом заломившаяся на сторону.

all torn and bespattered, brimless and bent on one side in a most unseemly fashion.

Но не стыд, а совсем другое чувство, похожее даже на испуг, охватило его.

Not shame, however, but quite another feeling akin to terror had overtaken him.

— Я так и знал! — бормотал он в смущении, — я так и думал! Это уж всего сквернее!

“I knew it,” he muttered in confusion, “I thought so! That’s the worst of all!

Вот эдакая какая-нибудь глупость, какая-нибудь пошлейшая мелочь, весь замысел может испортить! Да, слишком приметная шляпа…

Why, a stupid thing like this, the most trivial detail might spoil the whole plan. Yes, my hat is too noticeable....

Смешная, потому и приметная… К моим лохмотьям непременно нужна фуражка, хотя бы старый блин какой-нибудь, а не этот урод.

It looks absurd and that makes it noticeable.... With my rags I ought to wear a cap, any sort of old pancake, but not this grotesque thing.

Никто таких не носит, за версту заметят, запомнят… главное, потом запомнят, ан и улика.

Nobody wears such a hat, it would be noticed a mile off, it would be remembered.... What matters is that people would remember it, and that would give them a clue.

Тут нужно быть как можно неприметнее…

For this business one should be as little conspicuous as possible....

Мелочи, мелочи главное!.. вот эти-то мелочи и губят всегда и все…

Trifles, trifles are what matter! Why, it’s just such trifles that always ruin everything....”

Идти ему было немного; он даже знал, сколько шагов от ворот его дома: ровно семьсот тридцать.

He had not far to go; he knew indeed how many steps it was from the gate of his lodging house: exactly seven hundred and thirty.

Как-то раз он их сосчитал, когда уж очень размечтался.

He had counted them once when he had been lost in dreams.

В то время он и сам еще не верил этим мечтам своим и только раздражал себя их безобразною, но соблазнительною дерзостью.

At the time he had put no faith in those dreams and was only tantalising himself by their hideous but daring recklessness.

Теперь же, месяц спустя, он уже начинал смотреть иначе и, несмотря на все поддразнивающие монологи о собственном бессилии и нерешимости,

Now, a month later, he had begun to look upon them differently, and, in spite of the monologues in which he jeered at his own impotence and indecision,

«безобразную» мечту как-то даже поневоле привык считать уже предприятием, хотя все еще сам себе не верил.

he had involuntarily come to regard this “hideous” dream as an exploit to be attempted, although he still did not realise this himself.

Он даже шел теперь делать пробу своему предприятию, и с каждым шагом волнение его возрастало все сильнее и сильнее.

He was positively going now for a “rehearsal” of his project, and at every step his excitement grew more and more violent.

С замиранием сердца и нервною дрожью подошел он к преогромнейшему дому, выходившему одною стеной на канаву, а другою в —ю улицу.

With a sinking heart and a nervous tremor, he went up to a huge house which on one side looked on to the canal, and on the other into the X— street.

Этот дом стоял весь в мелких квартирах и заселен был всякими промышленниками

This house was let out in tiny tenements and was inhabited by working people of all kinds

— портными, слесарями, кухарками, разными немцами, девицами, живущими от себя, мелким чиновничеством и проч.

— tailors, locksmiths, cooks, Germans of sorts, girls picking up a living as best they could, petty clerks, etc.

Входящие и выходящие так и шмыгали под обоими воротами и на обоих дворах дома.

There was a continual coming and going through the two gates and in the two courtyards of the house.

Тут служили три или четыре дворника. Молодой человек был очень доволен, не встретив ни которого из них,

Three or four door-keepers were employed on the building. The young man was very glad to meet none of them,

и неприметно проскользнул сейчас же из ворот направо на лестницу.

and at once slipped unnoticed through the door on the right, and up the staircase.

Лестница была темная и узкая, «черная», но он все уже это знал и изучил,

It was a back staircase, dark and narrow, but he was familiar with it already, and knew his way,

и ему вся эта обстановка нравилась: в такой темноте даже и любопытный взгляд был неопасен.

and he liked all these surroundings: in such darkness even the most inquisitive eyes were not to be dreaded.

«Если о сю пору я так боюсь, что же было бы, если б и действительно как-нибудь случилось до самого дела дойти?..»

“If I am so scared now, what would it be if it somehow came to pass that I were really going to do it?”

— подумал он невольно, проходя в четвертый этаж.

he could not help asking himself as he reached the fourth storey.

Здесь загородили ему дорогу отставные солдаты-носильщики, выносившие из одной квартиры мебель.

There his progress was barred by some porters who were engaged in moving furniture out of a flat.

Он уже прежде знал, что в этой квартире жил один семейный немец, чиновник:

He knew that the flat had been occupied by a German clerk in the civil service, and his family.

«Стало быть, этот немец теперь выезжает, и, стало быть, в четвертом этаже, по этой лестнице и на этой площадке,

This German was moving out then, and so the fourth floor on this staircase and this landing

остается, на некоторое время, только одна старухина квартира занятая.

would be untenanted except by the old woman.

Это хорошо… на всякий случай…» — подумал он опять и позвонил в старухину квартиру.

“That’s a good thing anyway,” he thought to himself, as he rang the bell of the old woman’s flat.

Звонок брякнул слабо, как будто был сделан из жести, а не из меди.

The bell gave a faint tinkle as though it were made of tin and not of copper.

В подобных мелких квартирах таких домов почти всё такие звонки.

The little flats in such houses always have bells that ring like that.

Он уже забыл звон этого колокольчика, и теперь этот особенный звон как будто вдруг ему что-то напомнил и ясно представил…

He had forgotten the note of that bell, and now its peculiar tinkle seemed to remind him of something and to bring it clearly before him....

Он так и вздрогнул, слишком уж ослабели нервы на этот раз.

He started, his nerves were terribly overstrained by now.

Немного спустя дверь приотворилась на крошечную щелочку: жилица оглядывала из щели пришедшего с видимым недоверием,

In a little while, the door was opened a tiny crack: the old woman eyed her visitor with evident distrust through the crack,

и только виднелись ее сверкавшие из темноты глазки.

and nothing could be seen but her little eyes, glittering in the darkness.

Но, увидав на площадке много народу, она ободрилась и отворила совсем.

But, seeing a number of people on the landing, she grew bolder, and opened the door wide.

Молодой человек переступил через порог в темную прихожую, разгороженную перегородкой, за которою была крошечная кухня.

The young man stepped into the dark entry, which was partitioned off from the tiny kitchen.

Старуха стояла перед ним молча и вопросительно на него глядела.

The old woman stood facing him in silence and looking inquiringly at him.

Это была крошечная сухая старушонка, лет шестидесяти, с вострыми и злыми глазками, с маленьким вострым носом и простоволосая.

She was a diminutive, withered up old woman of sixty, with sharp malignant eyes and a sharp little nose.

Белобрысые, мало поседевшие волосы ее были жирно смазаны маслом.

Her colourless, somewhat grizzled hair was thickly smeared with oil, and she wore no kerchief over it.

На ее тонкой и длинной шее, похожей на куриную ногу, было наверчено какое-то фланелевое тряпье,

Round her thin long neck, which looked like a hen’s leg, was knotted some sort of flannel rag,

а на плечах, несмотря на жару, болталась вся истрепанная и пожелтелая меховая кацавейка.

and, in spite of the heat, there hung flapping on her shoulders, a mangy fur cape, yellow with age.

Старушонка поминутно кашляла и кряхтела. Должно быть, молодой человек взглянул на нее каким-нибудь особенным взглядом,

The old woman coughed and groaned at every instant. The young man must have looked at her with a rather peculiar expression,

потому что и в ее глазах мелькнула вдруг опять прежняя недоверчивость.

for a gleam of mistrust came into her eyes again.

— Раскольников, студент, был у вас назад тому месяц,

“Raskolnikov, a student, I came here a month ago,”

— поспешил пробормотать молодой человек с полупоклоном, вспомнив, что надо быть любезнее.

the young man made haste to mutter, with a half bow, remembering that he ought to be more polite.

— Помню, батюшка, очень хорошо помню, что вы были, — отчетливо проговорила старушка, по-прежнему не отводя своих вопрошающих глаз от его лица.

“I remember, my good sir, I remember quite well your coming here,” the old woman said distinctly, still keeping her inquiring eyes on his face.

— Так вот-с… и опять, по такому же дельцу… — продолжал Раскольников, немного смутившись и удивляясь недоверчивости старухи.

“And here… I am again on the same errand,” Raskolnikov continued, a little disconcerted and surprised at the old woman’s mistrust.

«Может, впрочем, она и всегда такая, да я в тот раз не заметил», — подумал он с неприятным чувством.

“Perhaps she is always like that though, only I did not notice it the other time,” he thought with an uneasy feeling.

Старуха помолчала, как бы в раздумье, потом отступила в сторону

The old woman paused, as though hesitating; then stepped on one side,

и, указывая на дверь в комнату, произнесла, пропуская гостя вперед:

and pointing to the door of the room, she said, letting her visitor pass in front of her:

— Пройдите, батюшка.

“Step in, my good sir.”

Небольшая комната, в которую прошел молодой человек, с желтыми обоями,

The little room into which the young man walked, with yellow paper on the walls,

геранями и кисейными занавесками на окнах, была в эту минуту ярко освещена заходящим солнцем.

geraniums and muslin curtains in the windows, was brightly lighted up at that moment by the setting sun.

«И тогда, стало быть, так же будет солнце светить!..» — как бы невзначай мелькнуло в уме Раскольникова,

“So the sun will shine like this then too!” flashed as it were by chance through Raskolnikov’s mind,

и быстрым взглядом окинул он все в комнате, чтобы по возможности изучить и запомнить расположение.

and with a rapid glance he scanned everything in the room, trying as far as possible to notice and remember its arrangement.

Но в комнате не было ничего особенного.

But there was nothing special in the room.

Мебель, вся очень старая и из желтого дерева, состояла из дивана с огромною выгнутою деревянною спинкой,

The furniture, all very old and of yellow wood, consisted of a sofa with a huge bent wooden back,

круглого стола овальной формы перед диваном, туалета с зеркальцем в простенке, стульев по стенам

an oval table in front of the sofa, a dressing-table with a looking-glass fixed on it between the windows, chairs along the walls

да двух-трех грошовых картинок в желтых рамках, изображавших немецких барышень с птицами в руках, — вот и вся мебель.

and two or three half-penny prints in yellow frames, representing German damsels with birds in their hands — that was all.

В углу перед небольшим образом горела лампада. Все было очень чисто: и мебель и полы были оттерты под лоск; все блестело.

In the corner a light was burning before a small ikon. Everything was very clean; the floor and the furniture were brightly polished; everything shone.

«Лизаветина работа», — подумал молодой человек. Ни пылинки нельзя было найти во всей квартире.

“Lizaveta’s work,” thought the young man. There was not a speck of dust to be seen in the whole flat.

«Это у злых и старых вдовиц бывает такая чистота», — продолжал про себя Раскольников

“It’s in the houses of spiteful old widows that one finds such cleanliness,” Raskolnikov thought again,

и с любопытством покосился на ситцевую занавеску перед дверью во вторую крошечную комнатку,

and he stole a curious glance at the cotton curtain over the door leading into another tiny room,

где стояли старухины постель и комод и куда он еще ни разу не заглядывал. Вся квартира состояла из этих двух комнат.

in which stood the old woman’s bed and chest of drawers and into which he had never looked before. These two rooms made up the whole flat.

— Что угодно? — строго произнесла старушонка, войдя в комнату

“What do you want?” the old woman said severely, coming into the room

и по-прежнему становясь прямо перед ним, чтобы глядеть ему прямо в лицо.

and, as before, standing in front of him so as to look him straight in the face.

— Заклад принес, вот-с! — И он вынул из кармана старые плоские серебряные часы.

“I’ve brought something to pawn here,” and he drew out of his pocket an old-fashioned flat silver watch,

На оборотной дощечке их был изображен глобус. Цепочка была стальная.

on the back of which was engraved a globe; the chain was of steel.

— Да ведь и прежнему закладу срок. Еще третьего дня месяц как минул.

“But the time is up for your last pledge. The month was up the day before yesterday.”

— Я вам проценты еще за месяц внесу; потерпите.

“I will bring you the interest for another month; wait a little.”

— А в том моя добрая воля, батюшка, терпеть или вещь вашу теперь же продать.

“But that’s for me to do as I please, my good sir, to wait or to sell your pledge at once.”

— Много ль за часы-то, Алена Ивановна?

“How much will you give me for the watch, Alyona Ivanovna?”

— А с пустяками ходишь, батюшка, ничего, почитай, не стоит.

“You come with such trifles, my good sir, it’s scarcely worth anything.

За колечко вам прошлый раз два билетика внесла, а оно и купить-то его новое у ювелира за полтора рубля можно.

I gave you two roubles last time for your ring and one could buy it quite new at a jeweler’s for a rouble and a half.”

— Рубля-то четыре дайте, я выкуплю, отцовские. Я скоро деньги получу.

“Give me four roubles for it, I shall redeem it, it was my father’s. I shall be getting some money soon.”

— Полтора рубля-с и процент вперед, коли хотите-с.

“A rouble and a half, and interest in advance, if you like!”

— Полтора рубля! — вскрикнул молодой человек.

“A rouble and a half!” cried the young man.

— Ваша воля. — И старуха протянула ему обратно часы. Молодой человек взял их и до того рассердился, что хотел было уже уйти;

“Please yourself” — and the old woman handed him back the watch. The young man took it, and was so angry that he was on the point of going away;

но тотчас одумался, вспомнив, что идти больше некуда и что он еще и за другим пришел.

but checked himself at once, remembering that there was nowhere else he could go, and that he had had another object also in coming.

— Давайте! — сказал он грубо.

“Hand it over,” he said roughly.

Старуха полезла в карман за ключами и пошла в другую комнату за занавески.

The old woman fumbled in her pocket for her keys, and disappeared behind the curtain into the other room.

Молодой человек, оставшись один среди комнаты, любопытно прислушивался и соображал. Слышно было, как она отперла комод.

The young man, left standing alone in the middle of the room, listened inquisitively, thinking. He could hear her unlocking the chest of drawers.

«Должно быть, верхний ящик, — соображал он. — Ключи она, стало быть, в правом кармане носит… Все на одной связке, в стальном кольце…

“It must be the top drawer,” he reflected. “So she carries the keys in a pocket on the right. All in one bunch on a steel ring....

И там один ключ есть всех больше, втрое, с зубчатою бородкой, конечно не от комода…

And there’s one key there, three times as big as all the others, with deep notches; that can’t be the key of the chest of drawers…

Стало быть, есть еще какая-нибудь шкатулка али укладка… Вот это любопытно. У укладок всё такие ключи… А впрочем, как это подло все…»

then there must be some other chest or strong-box… that’s worth knowing. Strong-boxes always have keys like that… but how degrading it all is.”

Старуха воротилась.

The old woman came back.

— Вот-с, батюшка: коли по гривне в месяц с рубля, так за полтора рубля причтется с вас пятнадцать копеек, за месяц вперед-с.

“Here, sir: as we say ten copecks the rouble a month, so I must take fifteen copecks from a rouble and a half for the month in advance.

Да за два прежних рубля с вас еще причитается по сему же счету вперед двадцать копеек.

But for the two roubles I lent you before, you owe me now twenty copecks on the same reckoning in advance.

А всего, стало быть, тридцать пять. Приходится же вам теперь всего получить за часы ваши рубль пятнадцать копеек. Вот получите-с.

That makes thirty-five copecks altogether. So I must give you a rouble and fifteen copecks for the watch. Here it is.”

— Как! так уж теперь рубль пятнадцать копеек!

“What! only a rouble and fifteen copecks now!”

— Точно так-с.

“Just so.”

Молодой человек спорить не стал и взял деньги. Он смотрел на старуху и не спешил уходить,

The young man did not dispute it and took the money. He looked at the old woman, and was in no hurry to get away,

точно ему еще хотелось что-то сказать или сделать, но как будто он и сам не знал, что именно…

as though there was still something he wanted to say or to do, but he did not himself quite know what.

— Я вам, Алена Ивановна, может быть, на днях, еще одну вещь принесу…

“I may be bringing you something else in a day or two, Alyona Ivanovna — a valuable thing

серебряную… хорошую… папиросочницу одну… вот как от приятеля ворочу… — Он смутился и замолчал.

— silver — a cigarette-box, as soon as I get it back from a friend…” he broke off in confusion.

— Ну тогда и будем говорить, батюшка.

“Well, we will talk about it then, sir.”

— Прощайте-с… А вы все дома одни сидите, сестрицы-то нет? — спросил он как можно развязнее, выходя в переднюю.

“Good-bye — are you always at home alone, your sister is not here with you?” He asked her as casually as possible as he went out into the passage.

— А вам какое до нее, батюшка, дело?

“What business is she of yours, my good sir?”

— Да ничего особенного. Я так спросил. Уж вы сейчас… Прощайте, Алена Ивановна!

“Oh, nothing particular, I simply asked. You are too quick.... Good-day, Alyona Ivanovna.”

Раскольников вышел в решительном смущении. Смущение это все более и более увеличивалось.

Raskolnikov went out in complete confusion. This confusion became more and more intense.

Сходя по лестнице, он несколько раз даже останавливался, как будто чем-то внезапно пораженный. И, наконец, уже на улице, он воскликнул:

As he went down the stairs, he even stopped short, two or three times, as though suddenly struck by some thought. When he was in the street he cried out,

«О боже! как это все отвратительно! И неужели, неужели я… нет, это вздор, это нелепость! — прибавил он решительно.

“Oh, God, how loathsome it all is! and can I, can I possibly.... No, it’s nonsense, it’s rubbish!” he added resolutely.

— И неужели такой ужас мог прийти мне в голову?

“And how could such an atrocious thing come into my head?

На какую грязь способно, однако, мое сердце! Главное: грязно, пакостно, гадко, гадко!.. И я, целый месяц…»

What filthy things my heart is capable of. Yes, filthy above all, disgusting, loathsome, loathsome! — and for a whole month I’ve been....”

Но он не мог выразить ни словами, ни восклицаниями своего волнения.

But no words, no exclamations, could express his agitation.

Чувство бесконечного отвращения, начинавшее давить и мутить его сердце еще в то время, как он только шел к старухе,

The feeling of intense repulsion, which had begun to oppress and torture his heart while he was on his way to the old woman,

достигло теперь такого размера и так ярко выяснилось, что он не знал, куда деться от тоски своей.

had by now reached such a pitch and had taken such a definite form that he did not know what to do with himself to escape from his wretchedness.

Он шел по тротуару как пьяный, не замечая прохожих и сталкиваясь с ними, и опомнился уже в следующей улице.

He walked along the pavement like a drunken man, regardless of the passers-by, and jostling against them, and only came to his senses when he was in the next street.

Оглядевшись, он заметил, что стоит подле распивочной, в которую вход был с тротуара по лестнице вниз, в подвальный этаж.

Looking round, he noticed that he was standing close to a tavern which was entered by steps leading from the pavement to the basement.

Из дверей, как раз в эту минуту, выходили двое пьяных и, друг друга поддерживая и ругая, взбирались на улицу.

At that instant two drunken men came out at the door, and abusing and supporting one another, they mounted the steps.

Долго не думая, Раскольников тотчас же спустился вниз.

Without stopping to think, Raskolnikov went down the steps at once.

Никогда до сих пор не входил он в распивочные, но теперь голова его кружилась, и к тому же палящая жажда томила его.

Till that moment he had never been into a tavern, but now he felt giddy and was tormented by a burning thirst.

Ему захотелось выпить холодного пива, тем более что внезапную слабость свою он относил и к тому, что был голоден.

He longed for a drink of cold beer, and attributed his sudden weakness to the want of food.

Он уселся в темном и грязном углу, за липким столиком, спросил пива и с жадностию выпил первый стакан. Тотчас же все отлегло, и мысли его прояснели.

He sat down at a sticky little table in a dark and dirty corner; ordered some beer, and eagerly drank off the first glassful. At once he felt easier; and his thoughts became clear.

«Все это вздор, — сказал он с надеждой, — и нечем тут было смущаться! Просто физическое расстройство!

“All that’s nonsense,” he said hopefully, “and there is nothing in it all to worry about! It’s simply physical derangement.

Один какой-нибудь стакан пива, кусок сухаря — и вот, в один миг, крепнет ум, яснеет мысль, твердеют намерения! Тьфу, какое все это ничтожество!..»

Just a glass of beer, a piece of dry bread — and in one moment the brain is stronger, the mind is clearer and the will is firm! Phew, how utterly petty it all is!”

Но, несмотря на этот презрительный плевок, он глядел уже весело,

But in spite of this scornful reflection, he was by now looking cheerful

как будто внезапно освободясь от какого-то ужасного бремени, и дружелюбно окинул глазами присутствующих.

as though he were suddenly set free from a terrible burden: and he gazed round in a friendly way at the people in the room.

Но даже и в эту минуту он отдаленно предчувствовал, что вся эта восприимчивость к лучшему была тоже болезненная.

But even at that moment he had a dim foreboding that this happier frame of mind was also not normal.

В распивочной на ту пору оставалось мало народу. Кроме тех двух пьяных, что попались на лестнице,

There were few people at the time in the tavern. Besides the two drunken men he had met on the steps,

вслед за ними же вышла еще разом целая ватага, человек в пять, с одною девкой и с гармонией.

a group consisting of about five men and a girl with a concertina had gone out at the same time.

После них стало тихо и просторно.

Their departure left the room quiet and rather empty.

Остались: один хмельной, но немного, сидевший за пивом, с виду мещанин;

The persons still in the tavern were a man who appeared to be an artisan, drunk, but not extremely so, sitting before a pot of beer,

товарищ его, толстый, огромный, в сибирке и с седою бородой, очень захмелевший, задремавший на лавке,

and his companion, a huge, stout man with a grey beard, in a short full-skirted coat. He was very drunk: and had dropped asleep on the bench;

и изредка, вдруг, как бы спросонья, начинавший прищелкивать пальцами, расставив руки врозь,

every now and then, he began as though in his sleep, cracking his fingers, with his arms wide apart

и подпрыгивать верхнею частию корпуса, не вставая с лавки, причем подпевал какую-то ерунду, силясь припомнить стихи, вроде:

and the upper part of his body bounding about on the bench, while he hummed some meaningless refrain, trying to recall some such lines as these:

Целый год жену ласкал,
Цел-лый год же-ну лас-кал…

”His wife a year he fondly loved
His wife a — a year he — fondly loved.”

Или вдруг, проснувшись, опять:

Or suddenly waking up again:

По Подьяческой пошел,
Свою прежнюю нашел…

”Walking along the crowded row
He met the one he used to know.”

Но никто не разделял его счастия; молчаливый товарищ его смотрел на все эти взрывы даже враждебно и с недоверчивостью.

But no one shared his enjoyment: his silent companion looked with positive hostility and mistrust at all these manifestations.

Был тут и еще один человек, с виду похожий как бы на отставного чиновника.

There was another man in the room who looked somewhat like a retired government clerk.

Он сидел особо, перед своею посудинкой, изредка отпивая и посматривая кругом. Он был тоже как будто в некотором волнении.

He was sitting apart, now and then sipping from his pot and looking round at the company. He, too, appeared to be in some agitation.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

В НАЧАЛЕ июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С—м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К—ну мосту.

Он благополучно избегнул встречи с своею хозяйкой на лестнице. Каморка его приходилась под самою кровлей высокого пятиэтажного дома и походила более на шкаф, чем на квартиру. Квартирная же хозяйка его, у которой он нанимал эту каморку с обедом и прислугой, помещалась одною лестницей ниже, в отдельной квартире, и каждый раз, при выходе на улицу, ему непременно надо было проходить мимо хозяйкиной кухни, почти всегда настежь отворенной на лестницу. И каждый раз молодой человек, проходя мимо, чувствовал какое-то болезненное и трусливое ощущение, которого стыдился и от которого морщился. Он был должен кругом хозяйке и боялся с нею встретиться.

Не то чтоб он был так труслив и забит, совсем даже напротив; но с некоторого времени он был в раздражительном и напряженном состоянии, похожем на ипохондрию. Он до того углубился в себя и уединился от всех, что боялся даже всякой встречи, не только встречи с хозяйкой. Он был задавлен бедностью; но даже стесненное положение перестало в последнее время тяготить его. Насущными делами своими он совсем перестал и не хотел заниматься. Никакой хозяйки, в сущности, он не боялся, что бы та ни замышляла против него. Но останавливаться на лестнице, слушать всякий вздор про всю эту обыденную дребедень, до которой ему нет никакого дела, все эти приставания о платеже, угрозы, жалобы, и при этом самому изворачиваться, извиняться, лгать, — нет уж, лучше проскользнуть как-нибудь кошкой по лестнице и улизнуть, чтобы никто не видал.

Впрочем, на этот раз страх встречи с своею кредиторшей даже его самого поразил по выходе на улицу.

«На какое дело хочу покуситься и в то же время каких пустяков боюсь! — подумал он с странною улыбкой. — Гм… да… все в руках человека, и все-то он мимо носу проносит единственно от одной трусости… это уж аксиома… Любопытно, чего люди больше всего боятся? Нового шага, нового собственного слова они всего больше боятся… А впрочем, я слишком много болтаю. Оттого и ничего не делаю, что болтаю. Пожалуй, впрочем, и так: оттого болтаю, что ничего не делаю. Это я в этот последний месяц выучился болтать, лежа по целым суткам в углу и думая… о царе Горохе. Ну зачем я теперь иду? Разве я способен на это? Разве это серьезно? Совсем не серьезно. Так, ради фантазии сам себя тешу; игрушки! Да, пожалуй, что и игрушки!»

На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич, пыль и та особенная летняя вонь, столь известная каждому петербуржцу, не имеющему возможности нанять дачу, — все это разом неприятно потрясло и без того уже расстроенные нервы юноши. Нестерпимая же вонь из распивочных, которых в этой части города особенное множество, и пьяные, поминутно попадавшиеся, несмотря на буднее время, довершили отвратительный и грустный колорит картины. Чувство глубочайшего омерзения мелькнуло на миг в тонких чертах молодого человека. Кстати, он был замечательно хорош собою, с прекрасными темными глазами, темно-рус, ростом выше среднего, тонок и строен. Но скоро он впал как бы в глубокую задумчивость, даже, вернее сказать, как бы в какое-то забытье, и пошел, уже не замечая окружающего, да и не желая его замечать. Изредка только бормотал он что-то про себя, от своей привычки к монологам, в которой он сейчас сам себе признался. В эту же минуту он и сам сознавал, что мысли его порою мешаются и что он очень слаб: второй день, как уж он почти совсем ничего не ел.

Он был до того худо одет, что иной, даже и привычный человек, посовестился бы днем выходить в таких лохмотьях на улицу. Впрочем, квартал был таков, что костюмом здесь было трудно кого-нибудь удивить. Близость Сенной, обилие известных заведений и, по преимуществу, цеховое и ремесленное население, скученное в этих серединных петербургских улицах и переулках, пестрили иногда общую панораму такими субъектами, что странно было бы и удивляться при встрече с иною фигурой. Но столько злобного презрения уже накопилось в душе молодого человека, что, несмотря на всю свою, иногда очень молодую, щекотливость, он менее всего совестился своих лохмотьев на улице. Другое дело при встрече с иными знакомыми или с прежними товарищами, с которыми вообще он не любил встречаться… А между тем, когда один пьяный, которого неизвестно почему и куда провозили в это время по улице в огромной телеге, запряженной огромною ломовою лошадью, крикнул ему вдруг, проезжая: «Эй ты, немецкий шляпник!» — и заорал во все горло, указывая на него рукой, — молодой человек вдруг остановился и судорожно схватился за свою шляпу. Шляпа эта была высокая, круглая, циммермановская, но вся уже изношенная, совсем рыжая, вся в дырах и пятнах, без полей и самым безобразнейшим углом заломившаяся на сторону. Но не стыд, а совсем другое чувство, похожее даже на испуг, охватило его.

— Я так и знал! — бормотал он в смущении, — я так и думал! Это уж всего сквернее! Вот эдакая какая-нибудь глупость, какая-нибудь пошлейшая мелочь, весь замысел может испортить! Да, слишком приметная шляпа… Смешная, потому и приметная… К моим лохмотьям непременно нужна фуражка, хотя бы старый блин какой-нибудь, а не этот урод. Никто таких не носит, за версту заметят, запомнят… главное, потом запомнят, ан и улика. Тут нужно быть как можно неприметнее… Мелочи, мелочи главное!.. вот эти-то мелочи и губят всегда и все…

Идти ему было немного; он даже знал, сколько шагов от ворот его дома: ровно семьсот тридцать. Как-то раз он их сосчитал, когда уж очень размечтался. В то время он и сам еще не верил этим мечтам своим и только раздражал себя их безобразною, но соблазнительною дерзостью. Теперь же, месяц спустя, он уже начинал смотреть иначе и, несмотря на все поддразнивающие монологи о собственном бессилии и нерешимости, «безобразную» мечту как-то даже поневоле привык считать уже предприятием, хотя все еще сам себе не верил. Он даже шел теперь делать пробу своему предприятию, и с каждым шагом волнение его возрастало все сильнее и сильнее.

С замиранием сердца и нервною дрожью подошел он к преогромнейшему дому, выходившему одною стеной на канаву, а другою в —ю улицу. Этот дом стоял весь в мелких квартирах и заселен был всякими промышленниками — портными, слесарями, кухарками, разными немцами, девицами, живущими от себя, мелким чиновничеством и проч. Входящие и выходящие так и шмыгали под обоими воротами и на обоих дворах дома. Тут служили три или четыре дворника. Молодой человек был очень доволен, не встретив ни которого из них, и неприметно проскользнул сейчас же из ворот направо на лестницу. Лестница была темная и узкая, «черная», но он все уже это знал и изучил, и ему вся эта обстановка нравилась: в такой темноте даже и любопытный взгляд был неопасен. «Если о сю пору я так боюсь, что же было бы, если б и действительно как-нибудь случилось до самого дела дойти?..» — подумал он невольно, проходя в четвертый этаж. Здесь загородили ему дорогу отставные солдаты-носильщики, выносившие из одной квартиры мебель. Он уже прежде знал, что в этой квартире жил один семейный немец, чиновник: «Стало быть, этот немец теперь выезжает, и, стало быть, в четвертом этаже, по этой лестнице и на этой площадке, остается, на некоторое время, только одна старухина квартира занятая. Это хорошо… на всякий случай…» — подумал он опять и позвонил в старухину квартиру. Звонок брякнул слабо, как будто был сделан из жести, а не из меди. В подобных мелких квартирах таких домов почти всё такие звонки. Он уже забыл звон этого колокольчика, и теперь этот особенный звон как будто вдруг ему что-то напомнил и ясно представил… Он так и вздрогнул, слишком уж ослабели нервы на этот раз. Немного спустя дверь приотворилась на крошечную щелочку: жилица оглядывала из щели пришедшего с видимым недоверием, и только виднелись ее сверкавшие из темноты глазки. Но, увидав на площадке много народу, она ободрилась и отворила совсем. Молодой человек переступил через порог в темную прихожую, разгороженную перегородкой, за которою была крошечная кухня. Старуха стояла перед ним молча и вопросительно на него глядела. Это была крошечная сухая старушонка, лет шестидесяти, с вострыми и злыми глазками, с маленьким вострым носом и простоволосая. Белобрысые, мало поседевшие волосы ее были жирно смазаны маслом. На ее тонкой и длинной шее, похожей на куриную ногу, было наверчено какое-то фланелевое тряпье, а на плечах, несмотря на жару, болталась вся истрепанная и пожелтелая меховая кацавейка. Старушонка поминутно кашляла и кряхтела. Должно быть, молодой человек взглянул на нее каким-нибудь особенным взглядом, потому что и в ее глазах мелькнула вдруг опять прежняя недоверчивость.

— Раскольников, студент, был у вас назад тому месяц, — поспешил пробормотать молодой человек с полупоклоном, вспомнив, что надо быть любезнее.

— Помню, батюшка, очень хорошо помню, что вы были, — отчетливо проговорила старушка, по-прежнему не отводя своих вопрошающих глаз от его лица.

— Так вот-с… и опять, по такому же дельцу… — продолжал Раскольников, немного смутившись и удивляясь недоверчивости старухи.

«Может, впрочем, она и всегда такая, да я в тот раз не заметил», — подумал он с неприятным чувством.

Старуха помолчала, как бы в раздумье, потом отступила в сторону и, указывая на дверь в комнату, произнесла, пропуская гостя вперед:

— Пройдите, батюшка.

Небольшая комната, в которую прошел молодой человек, с желтыми обоями, геранями и кисейными занавесками на окнах, была в эту минуту ярко освещена заходящим солнцем. «И тогда, стало быть, так же будет солнце светить!..» — как бы невзначай мелькнуло в уме Раскольникова, и быстрым взглядом окинул он все в комнате, чтобы по возможности изучить и запомнить расположение. Но в комнате не было ничего особенного. Мебель, вся очень старая и из желтого дерева, состояла из дивана с огромною выгнутою деревянною спинкой, круглого стола овальной формы перед диваном, туалета с зеркальцем в простенке, стульев по стенам да двух-трех грошовых картинок в желтых рамках, изображавших немецких барышень с птицами в руках, — вот и вся мебель. В углу перед небольшим образом горела лампада. Все было очень чисто: и мебель и полы были оттерты под лоск; все блестело. «Лизаветина работа», — подумал молодой человек. Ни пылинки нельзя было найти во всей квартире. «Это у злых и старых вдовиц бывает такая чистота», — продолжал про себя Раскольников и с любопытством покосился на ситцевую занавеску перед дверью во вторую крошечную комнатку, где стояли старухины постель и комод и куда он еще ни разу не заглядывал. Вся квартира состояла из этих двух комнат.

— Что угодно? — строго произнесла старушонка, войдя в комнату и по-прежнему становясь прямо перед ним, чтобы глядеть ему прямо в лицо.

— Заклад принес, вот-с! — И он вынул из кармана старые плоские серебряные часы. На оборотной дощечке их был изображен глобус. Цепочка была стальная.

— Да ведь и прежнему закладу срок. Еще третьего дня месяц как минул.

— Я вам проценты еще за месяц внесу; потерпите.

— А в том моя добрая воля, батюшка, терпеть или вещь вашу теперь же продать.

— Много ль за часы-то, Алена Ивановна?

— А с пустяками ходишь, батюшка, ничего, почитай, не стоит. За колечко вам прошлый раз два билетика внесла, а оно и купить-то его новое у ювелира за полтора рубля можно.

— Рубля-то четыре дайте, я выкуплю, отцовские. Я скоро деньги получу.

— Полтора рубля-с и процент вперед, коли хотите-с.

— Полтора рубля! — вскрикнул молодой человек.

— Ваша воля. — И старуха протянула ему обратно часы. Молодой человек взял их и до того рассердился, что хотел было уже уйти; но тотчас одумался, вспомнив, что идти больше некуда и что он еще и за другим пришел.

— Давайте! — сказал он грубо.

Старуха полезла в карман за ключами и пошла в другую комнату за занавески. Молодой человек, оставшись один среди комнаты, любопытно прислушивался и соображал. Слышно было, как она отперла комод. «Должно быть, верхний ящик, — соображал он. — Ключи она, стало быть, в правом кармане носит… Все на одной связке, в стальном кольце… И там один ключ есть всех больше, втрое, с зубчатою бородкой, конечно не от комода… Стало быть, есть еще какая-нибудь шкатулка али укладка… Вот это любопытно. У укладок всё такие ключи… А впрочем, как это подло все…»

Старуха воротилась.

— Вот-с, батюшка: коли по гривне в месяц с рубля, так за полтора рубля причтется с вас пятнадцать копеек, за месяц вперед-с. Да за два прежних рубля с вас еще причитается по сему же счету вперед двадцать копеек. А всего, стало быть, тридцать пять. Приходится же вам теперь всего получить за часы ваши рубль пятнадцать копеек. Вот получите-с.

— Как! так уж теперь рубль пятнадцать копеек!

— Точно так-с.

Молодой человек спорить не стал и взял деньги. Он смотрел на старуху и не спешил уходить, точно ему еще хотелось что-то сказать или сделать, но как будто он и сам не знал, что именно…

— Я вам, Алена Ивановна, может быть, на днях, еще одну вещь принесу… серебряную… хорошую… папиросочницу одну… вот как от приятеля ворочу… — Он смутился и замолчал.

— Ну тогда и будем говорить, батюшка.

— Прощайте-с… А вы все дома одни сидите, сестрицы-то нет? — спросил он как можно развязнее, выходя в переднюю.

— А вам какое до нее, батюшка, дело?

— Да ничего особенного. Я так спросил. Уж вы сейчас… Прощайте, Алена Ивановна!

Раскольников вышел в решительном смущении. Смущение это все более и более увеличивалось. Сходя по лестнице, он несколько раз даже останавливался, как будто чем-то внезапно пораженный. И, наконец, уже на улице, он воскликнул:

«О боже! как это все отвратительно! И неужели, неужели я… нет, это вздор, это нелепость! — прибавил он решительно. — И неужели такой ужас мог прийти мне в голову? На какую грязь способно, однако, мое сердце! Главное: грязно, пакостно, гадко, гадко!.. И я, целый месяц…»

Но он не мог выразить ни словами, ни восклицаниями своего волнения. Чувство бесконечного отвращения, начинавшее давить и мутить его сердце еще в то время, как он только шел к старухе, достигло теперь такого размера и так ярко выяснилось, что он не знал, куда деться от тоски своей. Он шел по тротуару как пьяный, не замечая прохожих и сталкиваясь с ними, и опомнился уже в следующей улице. Оглядевшись, он заметил, что стоит подле распивочной, в которую вход был с тротуара по лестнице вниз, в подвальный этаж. Из дверей, как раз в эту минуту, выходили двое пьяных и, друг друга поддерживая и ругая, взбирались на улицу. Долго не думая, Раскольников тотчас же спустился вниз. Никогда до сих пор не входил он в распивочные, но теперь голова его кружилась, и к тому же палящая жажда томила его. Ему захотелось выпить холодного пива, тем более что внезапную слабость свою он относил и к тому, что был голоден. Он уселся в темном и грязном углу, за липким столиком, спросил пива и с жадностию выпил первый стакан. Тотчас же все отлегло, и мысли его прояснели. «Все это вздор, — сказал он с надеждой, — и нечем тут было смущаться! Просто физическое расстройство! Один какой-нибудь стакан пива, кусок сухаря — и вот, в один миг, крепнет ум, яснеет мысль, твердеют намерения! Тьфу, какое все это ничтожество!..» Но, несмотря на этот презрительный плевок, он глядел уже весело, как будто внезапно освободясь от какого-то ужасного бремени, и дружелюбно окинул глазами присутствующих. Но даже и в эту минуту он отдаленно предчувствовал, что вся эта восприимчивость к лучшему была тоже болезненная.

В распивочной на ту пору оставалось мало народу. Кроме тех двух пьяных, что попались на лестнице, вслед за ними же вышла еще разом целая ватага, человек в пять, с одною девкой и с гармонией. После них стало тихо и просторно. Остались: один хмельной, но немного, сидевший за пивом, с виду мещанин; товарищ его, толстый, огромный, в сибирке и с седою бородой, очень захмелевший, задремавший на лавке, и изредка, вдруг, как бы спросонья, начинавший прищелкивать пальцами, расставив руки врозь, и подпрыгивать верхнею частию корпуса, не вставая с лавки, причем подпевал какую-то ерунду, силясь припомнить стихи, вроде:

Целый год жену ласкал,
Цел-лый год же-ну лас-кал…

Или вдруг, проснувшись, опять:

По Подьяческой пошел,
Свою прежнюю нашел…

Но никто не разделял его счастия; молчаливый товарищ его смотрел на все эти взрывы даже враждебно и с недоверчивостью. Был тут и еще один человек, с виду похожий как бы на отставного чиновника. Он сидел особо, перед своею посудинкой, изредка отпивая и посматривая кругом. Он был тоже как будто в некотором волнении.